— Переведите… — начал Динэм.

Бронзовый гром расколол ночь.

На "Принстоне" взорвался боезапас носовой башни. Над эскадрой с визгом и воем полетели в разные стороны снаряды…

…Стоявший на коленях на скальном выступе седой человек молился. Молился и плакал, глядя на пожар в бухте, слыша грохот взрывов…

Ещё недавно он был молодым и имел имя, дом, большую семью в абхазском селе недалеко от Сухуми. Он помнил, как в море появились серые силуэты. А потом пришедшая ночь окутала мир и его память. В ночи пылал огонь и кричали женщины и дети. И этому не было конца, и он бился головой о камни, чтобы прогнать ужас…

Он не помнил, сколько скрывался в скалах, глядел на серые призраки в море и молился… молился… молился… Молился истово, шептал слова, заученные с детства и не растаявшие в черной огненной круговерти.

И сегодня его услышали! Он видел — господни ангелы покарали убийц! Он видел! Серебряными тенями пронеслись над скалами их крылья — и огонь вернулся туда, откуда вышел, и охватил призраков-убийц… А крылья мелькнули вновь — и он услышал в небесах пение.

Значит — есть надежда и он должен рассказать всем, всем! Он пойдёт туда, где живут люди! Он скажет им — не надо бояться! Он скажет им — Господь с нами! Он видел! Он знает! Он скажет!..

…Человек шёл в горы. Впервые за последние дни его поступь была твёрдой, а спина — прямой.

* * *

Почти крыло в крыло три параплана летели между скал.

Сашка Радько, сидя на растяжке и повиснув над свистящей ночью, заклеивал дыру в правой плоскости и распевал:

— Время идет — не видать пока

На траверзе нашей эры

Лучше занятья для мужика,

Чем ждать и крутить верньеры.

Ведь нам без связи — ни вверх, ни вниз,

Словно воздушным змеям.

Выше нас не пускает жизнь,

А ниже — мы не умеем.

В трюмах голов, как золото инков,

Тлеет мечта, дрожит паутинка.

Прямо — хана, налево — сума, направо — тюрьма,

А здесь — перекрестье. В нем — или-или,

И шхуна уходит из Гуаякиля.

Не удивляйся — именно так и сходят с ума.

— Плохо, коли на связи обрыв, — дружно отзывались ему Илюшка с Петькой с "Аэроказака". Петька, стоя на коленках на сиденье, заливал в бак горючку из запаски. —

Тускло на дне колодца.

Но встать и выползти из норы —

Что еще остается?

Там, у поваленного столба,

Скорчиться неказисто.

И если медь запоет в зубах —

То значит небо зовет связиста.

Вспомни, как было: дуло сквозь рамы

В мерзлую глушь собачьего храма.

Иней с латуни, пепел с руки — казенный листок.

Вспомни, как вдруг искрящимся жалом

По позвоночнику пробежала

Самая звонкая, самая звездная из частот.

Дышит в затылок чугунный мир,

Шепчет тебе: "Останься!"

Но ты выходишь, чтоб там — за дверьми —

Ждать своего сеанса.

Чтоб этому миру в глаза швырнув

Пеплом своих пристанищ,

Крикнуть ему: "Я поймал волну!

Теперь хрен ты меня достанешь!"

Мы с Витькой молчали. Вернее, я молчал вообще, а Витька мурлыкал мотив, стесняясь петь громко:

— Бризы Атлантики целовали

Руки, горящие на штурвале.

Под Антуаном — синее море и облака.

Вдаль, над плечом — не встречен, не найден —

В небе летит пылающий "лайтинг",

Краткий сигнал, последний привет на всех языках.