Дальше всё было просто, как на скотном дворе. Даже как-то мило и по-домашнему. На краю скальной площадки слева прыгал и что-то нехорошо орал, размахивая "сферой", бородатый мужик, выше растопырила ручки команда поддержки (как будто тюки прямо сейчас начнут им в эти ручки падать — посмотрела бы я на такое…) Триста метров вперёд и правее змейками — как ручейки муравьёв — спешно спускались в ущелье люди в серой форме — турецкие горные стрелки. Двести метров вперёд и левее — люди в ковыльном — наши горные стрелки — сидя и лёжа среди камней и зелени, вели огонь из всего, что было, включая два снятых с вьюков КПВТ и два миномёта. Над ними билось чёрно-жёлто-белое знамя. На дне ущелья, венчая военное безумие происходящего, торчал невесть как туда попавший лёгкий танк ПТ-76, истекая вязким чёрным дымом, который и вверх-то подниматься не хотел — стелился по земле. Возле пушки задумчиво сидел танкист — в расслабленной позе философа. Он был, конечно, убит.

Вот такая зарисовка… Я крутнула стволом и начала сосредоточенно выкашивать турок — там, где сверху мне их было видно, а нашим снизу — нет. Илюшка Лобов с Сашкой Тасоевым поддержали меня из РПК и ПКМ. Наши машинки ушли вверх, потом — на "горку". Я рванула стыковку, отправляя два узла и правда почти в руки молодого парня, который смотрел на меня из-под выбившейся на прикрытый "сферой" лоб светлой чёлки с восторженным обожанием, широко раскрыв глаза. Потом парень плюнул кровью и упал на тюк, обнимая его.

Это было последнее, что я видела — мы уже неслись прочь над самой землёй…

…Ночью был большой воздушный бой. Я не спала — сидела и читала под ручным фонариком книжку про Джен Эйр, невесть как попавшую к нам. Потом вышла по делу и увидела, что на юго-западе всё небо в огненных точках. Больше, меньше, мерцающие, вспыхивающие… Их были сотни. Некоторые разрывались в воздухе и гасли градом мелких искр, другие неслись к земле…

Только утром мы узнали, что это разбили последнюю авиагруппировку врага, прикрывавшую турецкие границы.

* * *

— Ты чего в отпуск не поехал? — Олег Барбашов, прекратив возиться с кассетой осколочных бомб, закреплённой на стойке, оглянулся через плечо на своего пилота Опришко. — Димка, хорунжий, эу! — он присвистнул.

— Да ну, неохота, — пожал плечами Димка, и его девчоночье, но загорелое дочерна лицо стало задумчивым. — А что, мама спрашивала?

— Ну да, — Олег сел боком на своё место. — И вообще… — он засмеялся. — Не поверишь, у нас в станице пионерский отряд организовали. Красные галстуки, всё как в кино. И наши, и иногородние из детдома…

— Олежка, — Димка тоже сел к себе. — Олежка, тебе не кажется, что всё-всё-всё, что до войны — было та-а-ак давно, что… — он вздохнул и не договорил. Но Барабаш понял:

— Кажется, — ответил он, играя ремнём закреплённого в зажиме АКМ. — Да… А ведь полгода не прошло… — он вгляделся в лицо пилота. — Казак, ты чего?

— Да так, — Димка улыбнулся. — Устал я. Сильно устал. Уж очень всё долго. Я головой понимаю, что недолго, а… — и он вздохнул.

— Ну и ехал бы как раз отдыхать, чего ты! — Олег встал, ещё присмотрелся и предложил: — Слушай, давай не полетим.