Не отвлекаясь на рассматривание получившегося арт-объекта, подхватил швабру. Третьему неудачнику прилетает тяжёлой насадкой между ног.

За ним тут же появляется следующий, но получает всё той же насадкой в рожу, отчего запинается и падает на спину. Похоже, кегли снова на ногах. Жаль.

В душевую врываются остальные, очень разозлённые произошедшим в коридоре кегельбаном. Пару секунд я удерживаю их на дистанции, отбиваясь шваброй, постепенно отступая на заранее подготовленные позиции, но это не может продолжаться вечно. Наконец, кого-то из этих джентльменов, страдающих гипоэнцефалокранией, посещает идея отнять у меня швабру. И он хватается за насадку, чтобы вырвать инструмент из моих рук. К несчастью для него, я это предусмотрел, насадка слетает с рукояти. Швабра превращается в деревянное копьё, и неудачник тут же получает остриём в лицо.

К моему сожалению, рукоятка ломается, не выдерживая такого режима работы.

Следующим идёт в ход мочалка, слегка мной модернизированная. Проковыряв в куске хозяйственного мыла отверстие, я пропустил через него мочалку, зафиксировав снаряд. Замахиваюсь эрзац-оружием над головой и обрушиваю всю мощь почти трёхсот грамм хозяйственного мыла на челюсть самого смелого противника. Неудачник улетает на пол и больше, кажется, не встанет. Хорошие в этой тюрьме бруски. Тяжёлые и почти каменные.

Впрочем, остальных претендентов на мою шкуру фиаско собрата не смущает. Ко мне тут же подскакивает ещё один, ловко пригибаясь и уходя от удара. Но я успел немного потренироваться, легко поймав свой снаряд и отправив его обратно. Мыло прилетает в плечо противника, рука повисает плетью, но он всё равно пытается меня забодать.

— Эй! Губы прочь от ширинки!

Удар коленом куда-то в лицо остудил кретина, отправив того думать о вечном на полу.

Но тут на меня налетают сразу трое, а мылом отоварить я успеваю только одного. И сам ловлю скулой удар кулака, а сразу за ним и удар ногой по бедру. Признаю, атака была столь ошеломляющей, что я едва не свалился на пол. Следующий замах мочалкой удачно прилетел по голове одному из противников, брызнула кровь, попал углом прямо в висок. Бил я наотмашь, не целясь. Но узел на мочалке развязался, мыло улетело в неведомые дали.

Оставшейся в руках мочалкой отоварил по лицу второго противника. Не больно, но обидно. А вот последовавший за этим пинок ногой в живот он пропустил, отлетев назад и сбив пару своих собратьев.

Я сделал ещё шаг назад. Всё, душевая кабинка. Каменные стены, размеры — метр на полтора. Настенная рукопись, содержащая попытки юных поэтов заключить в художественную форму то дерьмо, которое булькает у них в голове. Тупик. Но здесь меня могу атаковать только спереди и только двое. Я вскинул кулаки, готовый драться.

«А могут и все вместе» — мысленно констатировал я, когда противники навалились всем стадом, толкая друг друга…

Толкнув деревянный поднос по решётке очереди в столовой, я взглянул на медную крышку кастрюли. С неё на меня смотрело размытое и нечёткое, но всё же моё отражение. Губа рассечена, на левой скуле налился синяк, пара царапин на лбу. Нос защитил — это хорошо. А вот нескольких зубов уже недосчитался. Хотя, говорят, хороший лекарь может вырастить новые. И это не считая синяков и ссадин на теле.

В первый же день, как я сюда попал, ко мне подошёл парень лет шестнадцати, назвался Заком. С чувством осознания собственной важности он сплюнул на пол и сообщил, что он знает Гошу Корня. Тот передавал привет и предупреждение. Ещё до того, как я появился здесь, в корпусе предварительного содержания, обо мне знали. И моя персона уже имела два ценника. Один, поскромнее, за то, чтобы я остался жив. Второй, более притягательный, за то, чтобы я умер в течение двух недель.