Народ, заходивший в здание, выглядел по‑разному. По гантруским хламидам я не могла определять статус столь же уверенно, как по ранайским костюмам, но уж, по крайней мере, могла отличить богатых от бедных. Я заметила, что они входят через разные двери, и догадалась, что каждый из входов предназначен для своей касты. Это при том, что здание было круглое и входы – одинаковые… Заметив нескольких оборванцев, уверенно поднявшихся по мраморным ступеням, я решилась и последовала за ними.

Это оказался не рынок и не театр, а храм; я догадалась об этом, увидев над головами воздвигнутый в центре серебряный алтарь, сверкавший в лучах света, падавшего сквозь вертикальные щелевидные окна в куполе. Над алтарем стоял жрец в синей маске и синем балахоне, расшитом серебряными блестками. Остальная часть обширного помещения была погружена в полумрак. Как видно, в храме должна была состояться какая‑то церемония, но то ли до начала оставалось еще достаточно времени, то ли горожане не отличались религиозным рвением, но народу внутри пока было не очень много. Я успела заметить, что все верующие стоят по своим секторам, границы которых выложены выпуклым белым камнем на черном полу. Служба была общей для всех каст, и все же они не должны были смешиваться.

Больше я ничего не успела рассмотреть, ибо вокруг меня послышались возмущенные возгласы, быстро переросшие в гневный гул. Я испуганно огляделась. Стоявшие поблизости явно не отличались ни богатством, ни высокой кастовой принадлежностью, однако пятились от меня, как от заразной, гневно тыча в мою сторону пальцами и что‑то визгливо выкрикивая. У некоторых от усердия даже слюна летела изо рта. «Осквернение!… Оскорбление!… Крылатая в храме Неба!…» – различила я.

– Извините! – воскликнула я, осознав свою роковую ошибку. – Я не знала, что это нельзя! Я не здешняя! Я уже ухожу!

Но уйти мне не дали.

Брезгливо раздвигая оборванцев, ко мне уже направлялась храмовая стража – в синих плащах и серебряных шлемах, с зазубренными мечами в руках (по‑моему, эти мечи должны были символизировать молнии). Я попыталась прорваться к выходу, но те, кто только что пятился от меня, внезапно переменили намерение и стали хватать меня за руки, за плечи и с некоторой робостью за крылья. Пока я отбивалась от них, подоспели стражники, заломили мне руки за спину и крепко их связали.

Из храма меня отвели прямиком в тюрьму. Она располагалась неподалеку, как, впрочем, и все в этом небольшом городе. Здание тюрьмы было не круглым, но с закругленными углами. На входе храмовая стража передала меня тюремщикам, облаченным в простые серые одежды.

Камера представляла собой каменный стакан высотой в семь локтей, закрывавшийся тяжелой решеткой на петлях сверху. В полу зала, куда меня ввели, было множество таких стаканов; сверху, прямо по решеткам, прогуливался стражник. Он поднял одну из решеток, мои конвоиры спустили вниз лестницу, развязали мне руки и велели спускаться.

Когда я достигла пола, точнее, месива из гнилой соломы и вонючего тряпья, лестницу втянули наверх.

Не знаю, сколько времени я там провела, – сами понимаете, оно в таких условиях тянется долго. Впрочем, я старалась не предаваться отчаянию, а продумывала линию защиты. Раз уж меня арестовали официальные органы правопорядка, должен быть суд, не так ли? С точки зрения логики, моя позиция выглядела беспроигрышной. Я чужестранка, я не знаю местных законов, я нарушила их случайно и искренне сожалею. Кроме того, я сама стала жертвой преступных посягательств и хочу дать показания против рацаха Зак‑Цо‑Даба…

В общем, прошло несколько часов. И вот решетка со скрипом поднялась, мне спустили лестницу. Наверху меня встретили профессионально равнодушными взглядами трое стражников.