– Раздевайся, – буркнул гантрус.

– Чего? Это еще зачем?

Он посмотрел на меня не столько гневно, сколько удивленно, но, как видно, снизошел к моему иностранному акценту и пояснил:

– Такой обычай. Подсудимый предстает перед судьей нагим, показывая, что ему нечего скрывать.

Ну, обычай так обычай. Все, что мне стоило скрывать, здесь уже видели. Хотя лучше бы, конечно, пришлось следовать такому обычаю летом – правда, от моего скудного одеяния все равно тепла немного… Я уже расстегнула рубашку, но чертов Зак‑Цо‑Даб все еще стоял у меня перед глазами, и я предпочла уточнить:

– Гантруские судьи ведь не приступают к своим обязанностям, пока не закончится брачный сезон?

– Разумеется, – возмущенно фыркнул стражник. – Гант‑Ру – цивилизованная страна, ты что, считаешь нас дикарями?

– Нет‑нет, – заверила я его, продолжая раздеваться.

– Давай сюда. – Он протянул руку за моими вещами. – Получишь назад, если приговор будет в твою пользу.

Мне сковали руки за спиной поверх крыльев и по винтовой лестнице отвели наверх, в зал суда. Собственно, это был не зал, а небольшая комната. Как я поняла, гантруское судопроизводство не предполагает зрителей. Прокурора и адвоката тоже не было. Я поднялась на круглый деревянный помост перед подковообразным столом судьи, как бы отгораживающим его от остального мира.

Я приготовилась защищаться, но разбирательства как такового не было. Судья, старый морщинистый гантрус с мохнатыми седыми бровями, сразу зачитал мне обвинительное заключение, по которому мне инкриминировалось оскорбление богов и аньйо. Как я поняла по цитировавшимся им текстам, крылатые виновны уже тем, что они – крылатые. Своими крыльями они оскорбляют и Небо, претендуя на привилегии небесных существ, и Землю, не довольствуясь уделом существ земных. Поэтому они прокляты и Небом, и Землей. Сам факт крылатости, впрочем, у гантрусов преступлением не считается, он всего лишь обрекает на положение презираемого изгоя, не имеющего прав даже низшей касты. Но, войдя в храм Неба, да еще во время службы («Служба еще не началась!» – пыталась возразить я, но судья меня не слушал), я совершила святотатство и должна быть подвергнута «очищению водой». После всех его грозных формулировок эта звучала не слишком страшно, и я расслабилась. Должно быть, какой‑то религиозный обряд. Что‑то вроде ритуального омовения, какое совершают ранайские священнослужители при посвящении в сан.

– Очищение совершится с первым лучом солнца грядущего дня. Увести, – распорядился судья, так и не давший мне произнести ни слова в свое оправдание. Кстати, говорил он обо мне в третьем лице, словно меня тут не было.

– Стойте! – крикнула я. – Я хочу сделать заявление! Судья жестом остановил стражников.

– Я прибыла из‑за океана и не знаю местных правил…

– Незнание закона не освобождает от ответственности, – сразу же поскучнел судья. Стражники взяли меня за локти.

– Я заявляю о преступлении, совершенном рацахом Зак‑Цо‑Дабом!

Судья живо заинтересовался, даже морщины его разгладились на щеках и собрались на лбу. Он вновь остановил стражников и велел мне продолжать.

Я рассказала, что случилось после того, как я присела отдохнуть на крыльце рацаха. Меня, правда, смущало, что пришлось рассказать и о зарубленных мною слугах – я не сказала, что убила, сказала, что ранила их, – но ведь они нападали на меня с оружием! Должно же даже у крылатых быть элементарное право на самозащиту?

Судья тщательно записал мои показания, особенно дотошно расспрашивая о деталях интерьера дома и даже об анатомических подробностях голого рацаха.