Последовала обычная сцена встречи бойцов из похода–с объятиями, радостными возгласами, испуганными ахами при виде повязок раненых и ответными пренебрежительными отмашками – «Пустяки, царапина!», малышней, повисающей на отцовских плечах, и трофейными подарками, вручаемыми жене и детям прямо на пристани.

Не всем, однако, так повезло; я видела, как зашлась в плаче немолодая уже женщина, а юноша‑подросток пытался ее утешить. Четверо хардаргов погибли во время нападения на Доргот и еще один раненый умер в пути.

На меня в этой суматохе не сразу обратили внимание, но когда обратили, в толпе возникло мгновенное замешательство, и я вдруг увидела, как две женщины попятились, а одна воскликнула с явным испугом: «Хейги!» Такая встреча мне отнюдь не понравилась. Правда, что бы ни значило это слово, но явно не «крылатая»: видеть мои крылья, сложенные под полушубком, они не могли.

Однако замешательство длилось недолго; Дйаргур положил руку мне на плечо и что‑то начал говорить своим подданным – не иначе, рассказывал о моих подвигах. И с первыми же его словами – а на некоторых лицах и раньше – стали расцветать приветливые улыбки, так что я совершенно успокоилась и тоже заулыбалась им в ответ.

Потом вся толпа – и прибывшие, и встречающие – потекла наверх по лестницам, разбиваясь по пути на ручейки и вливаясь в отдельные двери. Нырнули под каменные своды и мы с Дйаргуром и еще несколькими бойцами.

Предназначенная для меня комната оказалась на пятом этаже, если смотреть со стороны реки, и на втором – если с противоположной; окно выходило на северо‑восточную, перпендикулярную берегу стену, и из него было видно и реку, и лес, начинавшийся за гребнем. Комната была небольшая, но уютная – насколько может быть уютной комната в каменном замке, стоящем среди снегов. Впрочем, идущий от камня холод отчасти компенсировали висящие на стенах ковры и мохнатая белая звериная шкура, расстеленная на полу перед кроватью, а когда в камине жарко запылали смолистые дрова, стало и совсем хорошо.

Приведя меня в эти апартаменты, Дйаргур вышел в коридор и громко крикнул:

– Райри!

Почти сразу после этого, вытирая руки о фартук и улыбаясь чуть конфузливо, но в то же время лукаво, в комнату вошла полненькая круглолицая молодая женщина – ей было, наверное, лет двадцать семь. Это и была

Райри, моя служанка. Впрочем, термин «служанка» не совсем точен – соответствующее хардаргское слово следует переводить скорее как «помощница», а его мужская форма используется командиром – таким, как Дйаргур – по отношению к своим бойцам, а мастером – по отношению к подмастерьям. В нем нет уничижительного оттенка, подчеркивающего подчиненное положение. Хардаргские слуги держатся с хозяевами куда более раскованно, нежели ранайские или тем более илсудрумские, чья вышколенность вошла в поговорку. У хардаргов никогда, даже в древности, не было рабства. Не потому, конечно, что им изначально присуще некое природное благородство, которого нет у других народов, просто в тех суровых условиях, в которых они живут, это нецелесообразно. Рабство наиболее выгодно в тропиках, где у раба после того, как он удовлетворил свои минимальные жизненные потребности – сорвав плод с дикорастущего дерева и обмотав бедра какой‑нибудь тряпкой, – остается еще уйма времени и сил, чтобы работать на хозяина.

Думаю, именно поэтому рабство все еще существует в северных колониях даже через два столетия после отмены в метрополиях. В снегах же высоких широт выживание каждого аньйо требует слишком больших усилий, чтобы он мог эффективно тратить их на кого‑то еще, кто не работает сам. Не принуждение и подчинение, а добровольная взаимопомощь является способом выживания в этих краях.