Райри притащила меня к Ларду‑сказителю, который, хотя и полагался в своей профессии на память, грамоту знал. Кстати, если в вашем представлении сказитель – это подслеповатый старик с длинными седыми волосами, то вы ошибаетесь. Ларду было чуть больше тридцати, он был воином и принимал участие в рейдах, в том числе и в последнем, дорготском. Сказителю нужна хорошая память, да и личное участие в событиях полезней пересказов с чужих слов.

У Ларда нашелся кусок серой, скверного качества бумаги и грифель, и он продемонстрировал мне хардаргский алфавит, состоящий всего из двадцати букв. Мы позанимались еще – ему не терпелось узнать из первых уст историю моих приключений, но моих познаний все еще было недостаточно для сколь‑нибудь внятного рассказа. Вообще хардаргский не так уж прост для изучения, особенно когда учителя не знают твоего собственного языка.

Зато теперь я смогла прочитать надпись на своем ноже. Она гласила: «ХЕЙГИ».

В первые дни, если не считать точившей меня мысли о пришельцах, все было замечательно. Мне было интересно на новом месте, среди новых аньйо, и я наслаждалась их симпатией. Первый день я проходила в легкой накидке, не отваживаясь открыть крылья, хотя и понимала, что о них уже знает весь данг; но на следующий вечер, сидя за ужином в одном из общих залов у жарко натопленного очага, в котором пылал целый древесный ствол, я решилась. И ничего не произошло – никто не столпился за моей спиной, не сверлил меня взглядом, не просил помахать. Думаю, им все же было любопытно, но они рассудили, что успеют еще насмотреться, когда я привыкну и перестану смущаться. А может, они и впрямь не усматривали в этом ничего необычного. Такая уж у хардаргов философия – принимать мир таким, каков он есть. Они даже у своих богов ничего не просят, равно как и не считают себя чем‑то им обязанными: «Боги играют в свою игру, а аньйо в свою». Надо сказать, для жизни в суровом краю это подходящая система взглядов.

Вы знаете, как я отношусь к зиме и холоду, поэтому не удивитесь, что в первую декаду я даже и не помышляла о том, чтобы выйти из теплых и уютных помещений данга на мороз. Но в конце концов, когда солнце светило особенно весело, рассыпаясь по снегу мириадами серебряных искр, и местные мальчишки лихо скатывались с кручи на лед вставшей уже окончательно реки, мне все‑таки захотелось прогуляться на свежем воздухе. И тут я столкнулась с первой странностью.

Воин, который сидел возле двери, лениво полируя свой меч, не захотел меня выпускать. Из его объяснений я поняла только слово «Дйаргур». Дйаргур не велел мне выходить? Но с какой стати?! Я немедленно отправилась на поиски хаагела и потребовала объяснений. Поняв мои намерения, он попросил меня подождать и через четверть часа сам составил мне компанию. Мы вышли из данга и неторопливо обошли его вокруг, спустившись к замерзшей пристани, снова поднявшись на гребень, полюбовавшись панорамой заснеженного хвойного леса, откуда в тот момент несколько дровосеков тащили волоком свою добычу, посмотрели на дымные столбы, вертикально поднимавшиеся из труб Ганйарраха, словно призрачные подобия центральной башни… В конце концов мороз, щиплющий лицо, все же прогнал меня обратно. И все было бы хорошо, но впечатление, что мне позволили гулять лишь под присмотром, осталось.

Через несколько дней погода испортилась. Я уже рассуждала, как хардаржанка: в прежней жизни мне бы не пришло в голову сказать «погода испортилась», если перед этим стоял мороз – ведь мороз сам по себе настолько плох, что портиться уже некуда.