Однако счастье и в этот раз длилось недолго. После турне по окрестностям труппа прибыла в Лланкеру, где и должен был состояться дебют Шайны. Но выступать на первом представлении ей не доверили – мало ли что может сорваться у новенькой, а впечатление от труппы будет испорчено, – а следующие не состоялись. Артисты не договорились с местными бандитами, заломившими слишком большую мзду за «безопасность» (все‑таки не глухомань какая‑нибудь, столица провинции!), и ночью балаган подожгли. Один актер погиб, еще несколько получили ожоги, но главное – сгорел реквизит и все имущество труппы, после чего о продолжении турне не могло быть и речи. Пришлось Шайне пешком брести в родной Нойар, где у нее были хоть какие‑то знакомые; из огня ей удалось спасти лишь единственное платье из реквизита и гайалу. Но несла она с собой и кое‑что более ценное: ее новое умение принесло ей больше пользы, чем все предыдущие. Слух о том, как здорово она играет и поет, быстро распространился по трущобам, и многие их обитатели приходили послушать или зазывали ее к себе. Сперва Шайна пела им то, что запомнила во время путешествия с артистами, а потом, чувствуя необходимость разнообразить репертуар, начала сочинять сама. Поначалу она стеснялась признаваться в этом и вместо «придумала» говорила «вспомнила», но потом поняла, что это глупо. Действительно, когда она обнаружила свои сочинительские способности, ее популярность возросла; теперь к ней обращались с заказами, и сам Йутарь Крюк, один из самых влиятельных трущобных атаманов (а их здесь несколько: воры и нищие делятся по цехам словно ремесленники), взял ее под свое покровительство. Теперь она всегда была сыта и даже могла позволить себе шикануть. Воровать ей больше не приходилось, но, поскольку песни она писала преимущественно о воровской жизни и от первого лица, многие по‑прежнему считали ее воровкой. Ее это, впрочем, не смущало: в трущобах вор – это почетное звание, не считая, конечно, тех, кто крадет у своих, но таких здесь и не зовут ворами, для них есть более грубое слово.

– Так что, в общем, подруга, все устроилось, – закончила она, – хотя я понимаю, что это тоже может в любую минуту кончиться. Вот застужу, к примеру, горло… Сплошь и рядом такое бывает, даже с настоящими артистами.

Беспечный тон, которым она это говорила, мало вязался со значением ее слов, и я высказала свое удивление.

– Знаешь, какое самое главное правило жизни? – усмехнулась Шайна. – Справедливости нет и быть не может. И чем скорее ты это усвоишь, тем проще и спокойнее будет твоя жизнь. Каждый раз, когда с тобой случается беда, когда хочется плакать от обиды или рычать от злости, просто говори себе: «Справедливости нет и быть не может». А если случится что‑то хорошее – помни, что это просто случайность, которой надо радоваться, пока она есть, а вовсе не награда за твои добродетели.

– А когда тебя выпорол тар Мйоктан, ты тоже успокаивала себя фразой про справедливость? – поддела ее я.

На мгновение губы ее сжались, но потом раздвинулись в улыбке:

– Тоже. А иначе я бы, наверно, его убила.

– Ну вот видишь, а я его убила. Разве это не справедливо?

– А то, что теперь у тебя на хвосте висит пол‑Лланкеры сыщиков, хотя ты даже не нарушила этот дурацкий дуэльный кодекс, – это справедливо?

– Игра еще не окончена, – пожала плечами я.

– Верно, – зевнула она. – Игра кончается вместе с жизнью, и всегда одинаково. Это справедливо? – Она слегка отогнула уголок фанеры на окне. –Светает уже. Давай поспим хоть немного.

Она сбросила башмаки, стянула платье через голову и юркнула под одеяло:

– Иди сюда, места хватит.

– Да ничего, мне и на полу нормально, плащ мягкий, – ответила я.