Попытка закидать татар артиллерийскими ядрами или дальней картечью имела крайне спорный результат. Как только откатывались штурмовые команды русских, татары моментально рассеивались, и тогда ядро и вовсе оказывалось бесполезным, а дальняя картечь причиняла крайне мало вреда. А вот расход боеприпасов и пороха был колоссальный.

Практически три дня была такая патовая ситуация. Наши войска начинали переходить через вал. Конной атакой их оттесняли крымские татары. Потом начинала работать артиллерия — татары рассеивались, чтобы вновь собраться, как только начинался штурм. Хорошо, что под самими крепостями установили более-менее контролируемую зону, не давали выйти туркам и спалить бывший посад.

Нельзя было в прошедшем полевом сражении давать татарам возможность большей частью своего войска уйти. И сейчас просто было бы недостаточно воинов у противника. И пусть через напор и с немалой кровью, но можно было бы перейти через полосу, обогнуть Перекоп, обрезать все коммуникации и даже начать двигаться дальше вглубь Крыма.

— Мы будем использовать ремесленный посад, который расположен на нашей стороне и не был разрушен турками или крымчаками… — объяснял суть нашей общей задумки Фролов.

Я рассчитывал на то, что кто-то всё-таки предложит ещё что-нибудь интересное, но эффективное решение, как брать Перекоп. Вот только предложения были похожи на то, что мы уже с Фроловым придумали, а он задумку довёл до рабочего варианта. Или вовсе ничего существенного не прозвучало.

— Мой друг, — обратился я к Алкалину, когда уже закончилось совещание. — Я знаю, что в твоём отряде были предатели. Уверен, что ты оценил то, что я всё так же доверяю тебе. То, что сейчас ты услышал, нужно сохранить в тайне.

Алкалин поменялся в лице, явно злился. Но не на меня. Он казнил уже шестерых своих воинов. Можно сказать, так, что не столько своих, сколько из тех, что были ему переданы от других старшин. Не все башкиры были готовы сражаться против единоверцев. А старшине еще придется оправдываться за свои решения.

— Командир, — как только из шатра сразу же вышел Алкалин, видимо, ждал у входа, подошёл Кашин. — Дозор взял одного грека-купца, и с ним ещё семь человек. Они шли к вам. Говорят, что сообщение от вашего родственника…

А внутри немного ёкнуло. Я даже не смог разобраться, что это: то ли переживания от возможного обвинения меня в предательстве, так как наверняка сообщение пришло от моего крымского деда; то ли какие-то родственные чувства вспыхнули.

Нет. Нельзя мне считать родственниками крымских татар. Это абсолютно противоречило всем моим целям, моему мировоззрению. Ну и приказать зарубить посланников от родственника я не мог. Как минимум, уже потому, что рассчитывал найти ту силу, которая бы могла подточить ханство изнутри. Потому-то и брал письма от матери, не открестился сразу же от всей этой истории.

И как-то не вовремя будет происходить этот контакт. Уже через пять часов начнётся операция, в ходе которой я собирался утереть нос генерал-лейтенанту Леонтьеву. Ведь я пообещал ему открыть ворота Перекопа. И он принял этот вызов. Считает старик, что мой план провалится, каким бы этот план ни был. Что ж, посмотрим.

— У меня для вас послание… — сказал на вид грек, да и представившийся Георгиусом, что не оставляет сомнений в национальности. — Все на словах… Иначе меня бы обыскали и было опасно. Так вот…

* * *

Перекоп

18 апреля 1735 года

Подпоручик Фролов, ряженый в маскхалат, выглянул из-за стены какого-то строения, скорее всего, склада. Даже сейчас внутри этого амбара можно было найти ящики и тюки, набитые всяким добром.