Я остался в Кембридже, пообещав Харли заплатить за ангар для самолета, и вместе с Нэнси и Колином отправился домой.

Домой?

Опасное, тревожащее память слово. И самое скверное, что я и на самом деле чувствовал себя там дома. Всего в третий раз я приходил в этот дом, такой родной, уютный, где так легко... Не стоило мне чувствовать, где так легко... Не стоило мне чувствовать, что я принадлежу этому дому, потому что я ему не принадлежал.

– Как бы вы себя чувствовали в ее положении? – спросил я.

Он не ответил. Как пилот и как бизнесмен Харли был чертовски глуп.

Я решил, что Колин переменил свои планы и вместо Фолкстона поехал в Понтефракт. Но я ошибся. Он прилетел в Фолкстон. На самолете “Полиплейн”.

Я узнал, что он участвовал в соревнованиях в Фолкстоне, только после скачек, когда он вернулся на такси в аэропорт. Он вылез из машины в обычном потрепанном виде и прошел мимо меня, направляясь к “Полиплейн”.

– Колин, – окликнул я его.

Он остановился, оглянулся и посмотрел прямо мне в лицо. Очень недружелюбно.

– В чем дело? – озадаченно спросил я. – Что случилось?

Он отвел глаза, я проследил за его взглядом. Колин смотрел на “Полиплейн”, возле которого стоял пилот и самодовольно ухмылялся. Это был тот тип, который отказался помочь Кенни Бейсту, и самодовольная улыбка не сходила с его физиономии весь день.

– Ты прилетел с ним?

– Да. – Голос холодный. Глаза тоже.

– Не могу понять...

– Ты... ты... – Он окинул меня уничтожающим взглядом. – Мне противно даже говорить с тобой.

От чувства нереальности происходящего у меня отнялся язык. Я ошарашенно смотрел на него.

– Ты просто разгромил наш дом... О, полагаю, что ты не хотел... Но Нэнси ушла из дома, а Мидж, когда я уходил, сидела и плакала...

– Но почему? – в ужасе воскликнул я. – В воскресенье утром, когда мы расстались, все было прекрасно...

– Вчера, – с горечью сказал он, – Нэнси вчера узнала. У себя в аэроклубе. Это абсолютно раздавило ее. Она вернулась домой в шоке, все перевернула, все расшвыряла и разбила, а сегодня утром собрала сумку и ушла. Ни я, ни Мидж не смогли задержать ее. Мидж в ужасном состоянии... – Он замолчал, и желваки перекатились у него по щекам. – Какого черта ты сам не сказал ей? Духу не хватило?

– Не сказал что?

– Что? – Он сунул руку в карман потрепанных джинсов и вытащил вырезку из газеты. – Вот что.

Я взял газету. Развернул. И почувствовал, как у меня одеревенело лицо. Я знал, что он видит, как у меня одеревенело лицо.

Он дал мне вырезку с самым злым, с самым несправедливым отчетом о моем процессе, где меня обвиняли в том, будто я подверг опасности жизнь восьмидесяти семи пассажиров. О том самом процессе, который удивил высокого следователя. Давно забытое дело четырехлетней давности. Но протоколы хранятся, и каждый, кто хочет сенсацией на один день привлечь внимание публики, может раскопать их.

– Но это еще не все, – продолжал Колин. – Он сказал ей, что ты был уволен с другой аэролинии за трусость.

– Кто сказал ей? – еле выговорил я и протянул ему вырезку. Он взял ее.

– Это имеет значение?

– Да.

– Для него в этом не было никакой выгоды. Это и убедило ее.

– Значит, никакой выгоды... Ты уверен?

– Конечно, а какой ему интерес?

– Ей сказал этот пилот “Полиплейн”? К примеру, тот, с кем ты сегодня прилетел?

Сейчас этот тип повернулся к нам спиной.