— Это предисловие, а я спросил: чего ты хочешь?

— Хочу начать свое дело.

— Начни.

— Нужны деньги.

— Сколько?

— Сто миллионов.

Порохов присвистнул.

— Ни больше ни меньше?

— Да.

— Возьми кредит.

— У кого?

— В банке. У состоятельных людей. Мало ли где?

— Я прошу у тебя. У состоятельного банкира.

— Извини, это несерьезно. У меня все деньги в деле.

Ярость, какой она еще никогда не испытывала, обожгла Лайонеллу болезненным жаром. Она хотела вскочить, но Порохов крепко схватил ее за плечи и прижал к постели. Он взял ее злую, кипевшую возмущением и оттого исключительно привлекательную. Взял и спокойно уснул, отвернувшись к стене.

Лайонелла не простила Порохову ночного происшествия.

Ненависть возникает у людей по-разному. Иногда она накапливается из года в год, внешне ни в чем не проявляясь. В других случаях вспыхивает внезапно и начинает обжигать душу, как огонь, пожирающий кучу листьев. Лайонелла начинала ненавидеть внезапно, хотя кусать бросалась не сразу. План мести вырабатывался и осуществлялся без какой-либо спешки и был изощренным до крайности.

Первым делом Лайонелла приблизила к себе, а затем подчинила Эдика, великовозрастного племянника Андрея Андреевича.

Эдик приехал в Придонск из Ставрополя, собирался поступать в институт. Но пройти даже самый малый конкурс не смог. Видимо, в российских институтах стали более внимательно приглядываться к ставропольцам, чтобы не растить из них новых разорителей страны вроде Горбачева.

Дядя, доверявший в делах больше всего узам родства, взял Эдика в личные телохранители.

Спортивно сложенный, с накачанными мышцами — еще немного поработать, и записывайся на конкурс культуристов, — Эдик прошел краткосрочные курсы при какой-то московской охранной фирме, получил диплом, удостоверявший, что обладатель его отлично владеет приемами костоломства, умеет стрелять по-снайперски.

Порохов выхлопотал в Управлении внутренних дел разрешение на ношение оружия и вручил его племяннику.

В один из тихих теплых летних дней Лайонелла и Порохов возлежали в шезлонгах у стола с самоваром, вынесенным на улицу. Загорали. В саду деревянно кряхтел удод: «уп-уп-ху-ду-ду». С места на место торопливо перелетала горихвостка, скрывалась в ветвях, и оттуда раздавался ее веселый крик: «фьюить-трр…»

Из глубины сада, пугая птиц, доносились резкие сильные звуки, словно кто-то бил палкой по сухой доске: бах! Бабах!

Лайонелла спросила с раздражением:

— Что там, Андрэ? Уже надоело.

— Эдик руку набивает, — ответил Порохов.

— В смысле? — не поняла она.

— Он там тир соорудил. Стреляет из пистолета. Лайонелла оживилась.

— А можно мне пострелять?

Порохов оглядел ее ревнивым взглядом.

— Сходи. Только оденься.

Через минуту она вышла из дома в цветастом сарафане.

— Так можно?

— Иди.

Когда Лайонелла подошла к тиру, Эдик стоял у мишени и рассматривал пробитые в ней дырки. В руке он держал пистолет Макарова. Его голая загорелая спина переливалась жгутами мускулов.

— Эдик, я к тебе, — сказала Лайонелла. — Андрей Андреевич разрешил мне пострелять.

Эдик щелкнул предохранителем и повернулся. На любовницу дяди он заглядывался давно, но предпринимать атаку не рисковал. Терять расположение дяди из-за минутной страсти было не очень-то разумно.