Чтобы уйти от объяснений, Гуляев сменил тему.

— Я соберу на стол, — предложил он. — Вы не против?

— Это не трудно?

Гуляев нервно дернулся.

— Вы у меня в гостях, и пустяки не должны вас беспокоить.

Со своей коляской Гуляев управлялся легко и ловко. Сновал на ней по комнате, объезжая мебель, легко открывал шкафы и шкафчики. Он наполнил водой большой зеленый чайник со свистком и поставил его на газ. Накрыл стол.

— Может, немного выпьем? — Лайонелла говорила просительно, словно сомневалась, способен на это Гуляев или нет.

— Почему нет? — Гуляев уже несколько лет не брал в рот спиртного, но его задела неуверенная интонация в голосе гостьи. Он не смел признаться, что ни вина, ни водки в его запасах нет. — Сейчас поищу.

— Не надо, — остановила его Лайонелла, — у меня есть коньяк. «Наполеон». Прелестный. Вы как относитесь к императорам?

Гуляев повеселел. Проблема со спиртным отпала сама собой, и с души будто камень свалился.

В торжественном молчании они сели за стол напротив друг друга.

— Можно, я возьму на себя роль хозяйки?

Не ожидая разрешения, Лайонелла взялась за дело. Сама откупорила бутылку, сама налила в рюмки, положила в тарелки закуску. Ухаживая за Гуляевым, она встала с места и зашла к столу с его стороны. Чтобы было удобнее, положила руку ему на плечо. Нагибаясь, коснулась пушистыми волосами его щеки.

Гуляев сидел, испытывая чувства, которые не мог бы объяснить даже самому себе. Женщины в его доме не бывали. Два раза в неделю сюда приходила соседка-старушка Дарья Васильевна, убиравшая квартиру и готовившая обеды, но такие вот пахнувшие дорогими духами, воздушно-красивые, одухотворенные феи здесь не появлялись со дня смерти жены Галины.

Похоронив ее, Гуляев медленно опускался. Фотография Галины — улыбающейся, радостной, в венке из одуванчиков — стояла на его столе и не позволяла саднящей ране затянуться. Виктор был убежден: жизнь его окончена. Он уже не верил, что калека, обреченный на неподвижность, сумеет встретить женщину, которая его понимала бы и даже слабости обращала в достоинства, как это умела делать Галина. Любая другая, если она и появится, вряд ли долго сможет терпеть человека, который на глазах медленно умирает.

Гуляев «захорошел» с двух рюмок. Щеки его разрумянились, глаза заблестели, речь стала замедленной, движения потеряли уверенность.

— Еще? — спросила Лайонелла и снова наполнила рюмки. — За вас.

— Не-ст, — упрямо возразил Гуляев, — только за вас. Вы такая… Я даже не знаю, как это сказать… Вы королева…

Чтобы подчинить себе этого человека, большой увертюры не требовалось.

— Можно? — спросила Лайонелла и сбросила легкую накидку, обнажив округлые плечи и ровную белую спину. Блузка, скроенная так, что лишь слегка прикрывала соски и выставляла все остальное на обозрение, привела Гуляева в шоковое состояние. Он понимал, сколь неприлично пялиться на прелести чужой женщины, но в то же время древний неодолимый инстинкт самца, который в равной мере присущ атлетам и доходягам, не позволял ему отвести глаз от соблазна.

— Это ваша жена? — Лайонелла потянулась и взяла фотографию Галины.

— Да, — еле слышно ответил Гуляев. Ему впервые стало стыдно, что та, которую он любил, по которой так сильно и долго страдал, проигрывала буквально во всем красавице гостье. Именно во всем, как дикая белая ромашка проигрывает сравнение с пышной белой хризантемой. — Дайте мне фото.