Я встал, пошел к выходу и распахнул дверь. Холодный, влажный ветер ударил в лицо. Я шагнул на крыльцо. На углу собралась небольшая толпа, человек двадцать, наверное. Взрослые, дети. Кто с каким-то скарбом, кто с пустыми руками. И почти все они галдели, не слушая никого. В центре стояла седая грузная мулатка с огромным бюстом. Ее растрепанные волосы прилипли к лицу, платье порвалось на боку. Она кричала, пытаясь организовать соседей, но ее не очень-то слушали. Помню, видел ее несколько раз, она кого-то распекала за невывезенный мусор. Наверное, старшая по кварталу, или как здесь такая должность называется.

Я не думая ни секунды, распахнул шире дверь, крикнул, привлекая к себе внимание. Помахал рукой — мол, идите сюда.

— Луис! — закричала она, увидев меня. — Слава богу! Ты жив! Помоги нам, ради всего святого!

Я не раздумывал ни секунды. Шагнул под дождь, бросился к ним. Мысль о моей собственной разрушенной крыше отступила на второй план.

— Сюда — крикнул я, указывая на открытую дверь спортзала. — Здесь сухо! Заносите детей!

Она повернулась ко мне, кивнула, и, схватив какие-то вещи, пошла к входу. Сначала пошли дети постарше, потом взрослые с пожитками: промокшие одеяла, сундук, мешки с утварью. Маленькие цеплялись за родителей, прятались. Я подхватил одного, занёс в зал и усадил на маты.

Вскоре все собрались в зале. О, а вот и местный священник. В дождевике поверх сутаны, с фонарем. Зашел, благословил всех, переговорил коротко с людьми. Подошел и ко мне. К счастью, особенности общения я давно подсмотрел у кубинцев. Говорить коротко и тихо, руки на виду, никаких лобызаний колец и рук домиком, как у православных. Главное, креститься правильно.

— Добрый вечер, падре, — сказал я, чуть кивнув.

— Добрый вечер, сын мой. Давно тебя не видел в церкви. Почему не приходишь?

— Работа, падре. Даже по воскресеньям. Сеньор Альварес… очень требовательный, понимаете?

— Понимаю, сын мой. Но время для молитвы всегда найдётся. Я поговорю с сеньором Альваресом. Нельзя отказывать христианину в стремлении посетить храм.

«Вряд ли у тебя получится поговорить с аптекарем, — подумал я. — Для этого придется как минимум умереть».

— Постараюсь, падре.

Он улыбнулся и похлопал меня по плечу.

Тут я вспомнил традиционное прощание с попами.

— Благодарю, падре. Господь с вами.

Он кивнул, еще раз обошёл зал, благословляя всех. И ушел. А что, заботу показал, с народом побыл. Хотя ему таких мест как это надо еще не одно обойти, чтобы весь приход помнил: случилась беда, и падре посетил их в тот же день.

— Спасибо, Луис, — подошла ко мне та тучная мулатка. — Не знаешь, нет ли здесь на чем согреть воду?

— Посмотрю в тренерской, может, найду спиртовку, — сказал я.

— У нас всё промокло… Может, и чай там есть?

— Сейчас посмотрю, сеньора… — я запнулся, поняв, что не знаю имени женщины.

— Ну какая я тебе сеньора, Луис? Всегда называл меня тётей Патрисией! А теперь будто с чужой разговариваешь!

— Извините, тиа Патрисия, — смутился я.

Нашлись и спиртовка, и кастрюлька, и чай. Удалось даже разыскать в шкафчике полупустую пачку крекеров. Надеюсь, тренер не сильно обидится на мое самоуправство.

— Спасибо, Луис, — устало сказала она. — Я уж думала, что конец всему. Твой дом… я видела. Тебя тоже не пощадило.

Я лишь кивнул. Что толку говорить, от этого ничего не изменится.

— Такая беда… — Патрисия покачала головой, ее глаза затуманились. — Завалило семью Гонсалес.