– В каком смысле, Сэм?

Он взглянул на меня.

– Я любил ее, – просто сказал он. Затем мрачно усмехнулся. – Но теперь эта любовь ушла. И кроме несколько картин на стенах и пары скульптур, от нее ничего не осталось. И все же кое-что ты приобретаешь. Как бы плоха она сейчас не была, у тебя всегда будет возможность сказать себе, что все же она была.

Я понял, что он имел в виду. Я поднялся.

– Ты был более, чем любезен, Сэм.

Он тоже встал.

– Я хотел бы хоть чем-то помочь Дани.

– Я уверен, что она была бы очень рада, Сэм.

Он протянул руку.

– Передай ей, что я ее люблю.

– Обязательно, Сэм, – сказал я. – Спасибо.

После прохлады и полумрака, что царили в галерее, солнечный свет резанул мне глаза, когда я вышел на Пост-стрит, забитую народом. По телу сразу же потекли струйки пота, и я нырнул в прохладу ближайшего бара, где заказал бутылку пива. Пара туристов, вошедших вместе со мной, тоже заказали пива.

– Иисусе, ну и жара, – сказал один из них.

– Еще бы, человече, – откликнулся другой, поднося ко рту бокал, увенчанный пеной. – Но подумай, как жарятся ребята, что торчат на том камне посреди залива. Ручаюсь, что в такой жаркий день они бы отдали все, что угодно, за бутылку пива.

Посмотрев на них, я подумал о камне, который они имели в виду. Алькатрац. Были и другие одинокие скалы. И на одной из них была моя дочь. Совсем еще ребенок.

Я попытался представить себе, как она спасается от жары в такой палящий полдень. Подумал, удалось ли мисс Спейзер что-либо выяснить относительно нее. То, что я, скорее всего, никогда не узнаю. И никто не узнает.

5

Мариан Спейзер узнала эти туфли еще до того, как подошедший подал голос. Они были так отполированы, что можно смотреться в них, как в зеркало, но она знала, если их владелец приподнимет ногу, подошва слегка отстанет, являя миру белые носки. Оторвавшись от записей, раскиданных по столу, она подняла голову.

– Ага! Никак тихая добрая Мариан решила сыграть шуточку с Робин Гудом, в столь жаркий день скрывшись в спасительной тени Шервудского леса?

Она хмыкнула.

– Садись, Ред, пока ты не пролил кофе на мои бумаги. Хорошо, что я знаю тебя вдоль и поперек. Даже ноттингемский шериф не понял бы ни слова на том английском, которым ты пользуешься.

Он стоял над ней, ухмыляясь во весь рот, его голубые глаза были прищурены, а рыжие волосы торчали во все стороны. В обеих руках он держал по чашке с кофе.

– Похоже, ты готова сделать передышку, – сказал он, ставя перед ней одну из них.

– Спасибо.

Он огляделся. Кафе было почти пустым.

– Им надо тут что-то решительно менять, а то они вылетят в трубу, торгуя только кофе.

За одним из столов в компании девочки и ее матери сидела другая инспектор по надзору. Девочке было около пятнадцати лет; у нее было мрачное лицо и явные признаки беременности. Мать что-то безостановочно говорила инспектору, которая только терпеливо кивала головой.

Мариан представляла, в чем женщина старалась убедить инспектора. Она сама уже не раз слышала подобные речи.

– Я ничего не знала… я даже не подозревала… Моя дочь… это все те ребята, которые…

Каждый раз было одно и то же. Дети попадают в беду, и только тогда родители неизменно спохватываются. Конечно, они никогда ничего не видят. Они, как правило, вечно страшно заняты.