Прошло столько лет, а мне показалось, будто все было только вчера. Я пригляделся к чертежу. Все же то был хороший дом. И если бы я строил его сегодня, то почти ничего не стал бы менять в нем.

Нора стояла в дверях, наблюдая за мной.

– Видишь, ничего в самом деле не изменилось, Люк. Я даже ничего не вынула из ящиков.

– Вижу, – я засунул чертеж обратно и задвинул ящик. – А теперь скажи мне, зачем ты все-таки пригласила меня на обед?

Улыбнувшись, она закрыла дверь.

– Это может подождать и до после обеда. На полный желудок куда легче объясняться с человеком.

Она подошла к столу и остановилась, глядя на меня сверху вниз.

– Я всегда говорила, что комната должна принадлежать настоящему человеку. Порой, когда тебя не было, она мне казалась совершенно пустой.

– Брось, Нора. – Я улыбнулся, смягчая резкость своих слов. – Публики нет. К подобным глупостям ты всегда относилась без всяких сентиментов.

Она внезапно рассмеялась.

– У нас не осталось никаких иллюзий, не так ли, Люк?

– Думаю, что нет, – покачал я головой.

Она взяла свой стакан. Несколько секунд внимательно его разглядывала, затем со стуком поставила его.

– Будь джентльменом, Люк. Смешай-ка мне шотландское с содовой. Понять не могу, как люди пьют это идиотское мартини. Пахнет, как дешевые духи.

Поднявшись, я приготовил ей напиток, а Нора снова расположилась на диване. Отпив глоток, она кивнула.

– Это куда лучше.

Я тоже взял выпивку. Откинувшись на спинку стула, я призывно приподнял стакан. Она сделала то же самое. Мы выпили.

– У доктора Вайдмана такое интересное лицо. Тебе не кажется, Люк?

Я сделал неопределенный жест.

– Ты знаешь, как его зовут?

– Нет.

– Исидор. Можешь себе представить? Исидор. В наши дни. Мог бы сменить имя.

– Может быть, оно ему нравится.

– Не думаю, – задумчиво сказала она. – Но он слишком горд, чтобы признаться в этом. Я подметила одну особенность у всех еврейских врачей. Они очень горды.

– У них есть для этого причины.

– Они так и носятся со своей религией. И знаешь, что еще я подметила у них?

– Что?

– У них у всех такие печальные глаза, – сказала она. – Как у Христа.

Открылась дверь и в библиотеку вошел Чарльз.

– Обед подан, мадам.

Стол был выше всяких похвал. Он начался с салата из крабов с листьями латука, распростертых среди колотого льда, с острым горчичным соусом, непревзойденным мастером приготовления которого был Чарльз. После этого был кьйопино, нечто вроде сан-францисского буйабеса, больше напоминавшего густую рыбную похлебку, чем суп, в котором было чуть ли не все, чем может одарить Тихий океан. Основательный кусок ростбифа, приготовленного на решетке, хорошо прожаренный сверху и с кровью внутри. И наконец величественный пирог из консервированных персиков с шоколадным мороженым, именно таким, какое мне всегда нравилось. Я с благодарностью посмотрел на Чарльза, наливавшего мне кофе.

Он улыбнулся. Он-то помнил, как я любил консервированные персики. Сначала он ужаснулся моему плебейскому вкусу и приказал доставлять специально для меня огромные свежие персики. Но спустя какое-то время он оставил свои старания и покупал только консервированные персики. Он также помнил, что после обеда я любил выпить большую кружку кофе, а не изысканную чашечку.

– Потрясающий обед, Нора.

– Рада, что он тебе понравился, Люк, – улыбнулась она.

Он мне в самом деле понравился. Я уплетал за обе щеки, а она, как обычно, еле клевала то, что было у нее на тарелке.