— Пир во время чумы! — вдохновенно восклицал он. — Неподражаемо! Пирамидально! Галла! С наслаждением беру на себя все хлопоты. Пианино? Перетащу его от моих одаренных кретинов. Тарелки, вилки, скатерти, словом самую элегантную сервировку доставит хозяин соседней столовой. Он же зажарит гусей, изготовит торт и все прочее. Милейший представитель великой армянской нации! Прямой потомок царя Карапета Великолепного, победителя Кира Персидского…

— Что вы врете, Пошел-Вон! — возмущался педантичный Котов. — Такого царя никогда не было.

— Во-первых, история мидян темна, что установил еще покойный Иловайский, а во-вторых, вам-то какое дело до царя Карапета?

Так и порешили. Наутро Брянцев был выселен в комнатку Котова и клеил там с ним макет рождественского номера, а в его кабинете хозяйничали Ольга и Женька, извергавшая на этот раз водопад своего красноречия на трудившегося в поте лица Мишку, переставлявшего тяжелые кресла, таскавшего столы и стулья из других комнат.

— Сюда станет пианино, — командовала она. — При этот диван в угол!

Мишка добросовестно уперся руками в высокую спинку дивана, на котором в часы редакционных совещаний усаживался десяток сотрудников, и, собрав все силы, напер. Диван скрипнул, покряхтел, но остался на месте, а ноги Мишки скользнули по паркету.

— Черт его сопрет! — вытер он выступивший на лбу пот. — В нем сто пудов.

— Пусти! Разве так надо, болван недоделанный! Надо сначала приподнять, а потом на себя тянуть! Я тебе покажу.

Обе створки двери распахнулись. В комнату, пятясь задом и дирижируя обеими руками, вступил Пошел-Вон.

— Легче! Дружно, доблестные сыны Сталина, защитники советской родины! Не заваливай набок! Это тонкий музыкальный инструмент, а не трактор производства Россельмаша! — командно покрикивал он.

Шестеро одетых в прорыжелые шинели и стеганки военнопленных внесли покачивающееся на веревках пианино и поставили его среди комнаты. За ними вошел немец-конвоир при штыке у пояса, но без винтовки.

Красноармейцы, тяжело дыша, стали вокруг пианино.

— Вшестером несли, а заслабели, — ни к кому не обращаясь, громко сказал Мишка. — Голод-то свое возьмет.

Пожилой костистый солдат мигнул ему седоватой бровью.

— А ты, сынок, хлебца нам не расстараешься? Хоть по кусочку бы? А?

Стоявшая молча Ольга метнулась к Мише.

— Сейчас же, сейчас же, — совала она ему ключ от квартиры, — бегите, Миша, к нам и заберите все, что найдете съестного. На полке хлеб, а радом с примусом в ящике холодец стоит… Он тарелкой прикрыт… Сейчас же! Бегом бегите!

Миша круто повернулся на каблуках и побежал к дверям.

— Шапку забыл, — снова повернулся он на бегу, — ну, да черт с ней! Здесь недалеко.

— Прогулка по свежему морозному воздуху всегда возбуждает здоровый аппетит. Не так ли, славные бойцы авангарда коммунизма? — вихлялся перед пленными Пошел-Вон.

Ольга молча, медленно подошла к нему в упор и, крепко упершись глазами в глаза, отчетливо выговорила:

— Если вы сейчас же не перестанете паясничать, Пошел-Вон, то я проломлю вам голову вон тем стулом. Ведь это же русские, русские.

— То-то и беда, что русские, — закивал головой костистый. — Армянам, какие с нами в лагере, свои всего несут, елдашам, там, грузинам — тоже. А нам, российским, хоть бы кто корку сухую бросил.

— Немцы, что ли, русским давать не разрешают? — спросила Ольга.

— Нет, зачем немцы. Они не препятствуют. Им что? Им без нужды, — ответил за костистого другой, молодой еще красноармеец с нависавшим на брови кудреватым белесым чубом.