Примолкший Пошел-Вон вынул из кармана пачку немецких сигарет, отсчитал шесть штук и роздал пленным. Потом подумал, достал еще одну и дал ее немцу. Тот поблагодарил, рассек сигарету твердым грязным ногтем, вставил половину в мундштук и закурил от зажигалки, после чего передал ее пленным. Задымили и они. Немец уселся у жарко горящей печки и, как кот, расправлял нахолодавшиеся под жидкой шинелькой плечи.

— Украинцы, те иное дело, — заговорил опять костистый, — те действительно злобствуют. Как через Ростов нас гнали — мы-то на самом Дону взяты — так украинцы нас вели. Ну, русское население сочувствует, женщины больше, конечно, хлебца несут, а кто и сала даже… — эпически-спокойно повествовал пленный. — Так вот он, хохол этот, не токмо что передачу отнимет, а еще сапожищем ее в грязь затопчет, да бабам штыком погрозит. До чего же вредный народ, а православные тоже…

— Вера тут ни при чем, — загомонили разом, перебивая один другого, еще двое военнопленных, — кажная вера к добру наставляет. Во власти дело, в управлении. Все оно ихнее: переводчик, каптерка, вахмистр тоже из поляков…

— Как захотят, так немцу и отрапортуют.

— За людей нас, русских, даже не считают… Все равно, как скотину.

В кабинет влетел запыхавшийся Миша. За его спиной болтался латаный полосатый мешок. В мокрых волосах дотаивали снежинки.

— Быстро сгонял?

— Молодец, молодец, мой Мишенька! — погладила его по голове Ольга. — Прямо хоть на состязание вас пускать. Но откуда столько? — приподняла она увесистый мешок.

— Я еще к Шершуковой забежал, у нее все готовое выгреб и Дуся сейчас от себя добавила. Табак вот тоже в типографии ребята собрали, — вытащил он из кармана бумажный сверток. — Эх, прорвался! Мокрой рукой я, дурак, взял.

— Ничего, — принял от него пакетик костистый, — самая малость просыпалась. Мы соберем. Табачок-то у нас дороже всего. Курцы, которые, значит, без него обойтись не могут, так за цигарку подштанники, а то и рубаху дают.

— Давайте я им хлеб сейчас поделю, — подошла к Ольге молчавшая все это время Женя.

— Не стоит, — отстранила ее руку та. — Они сами лучше нас это сделают. Бери, землячок, Христа ради!

— И тебе, мадамочка, спаси тя Христос, благодарствуем, — поклонился ей в пояс костистый солдат. — Ишь, сколько тут! — взвесил он на руке мешок. — И нам хватит, и дружкам принесем гостинец.

Пленный пошарил рукой в мешке, вынул завернутое в газету блюдо со студнем, развернул, понюхал.

— Хорош! С чесночком!

Потом осторожно пошарил в боковом кармане ватника, вытянул оттуда осколок стекла и, вырезав им кусок студня, положил на отломленный кус свежей румяной булки.

— Снеси немцу. Он свое тоже получить обязан, — передал он студень с хлебом ближайшему солдату.

Немец внимательно осмотрел незнакомую ему еду, тоже понюхал и, уловив запах чеснока, жадно куснул.

— На жратву они ходкие, — ухмыльнулся костистый. — С солдатского котла, хотя бы и с немецкого, не зажиреешь. По триста двадцать граммов им хлеба дают… Разве это еда солдату?

Он разостлал газету на полу и вытряхнул на нее холодец. Блюдо протянул Ольге.

— Бери, дамочка, свое. Нам оно ни к чему, а тебе полезное. Где теперь такое купишь? — постучал он ногтем по зазвеневшему фаянсу. — Это от царского времени.