Мира поднялась на крыльцо, Миша остался внизу. Ему всем существом хотелось что-то сделать, как-то выплеснуть, высказать, вынести из себя всё, что было так тесно сжато в его груди, всё, что хотел он отдать стоявшей на крыльце девушке.

И не мог. Не знал, как это сделать, что надо сделать. Не мог и уйти. Неуклюже стоял перед крыльцом.

— А вы, Миша, теперь тоже поедете с нами? — спросила сверху девушка.

— Нет, Мирочка, моя путевка другая, — грустно ответил студент. — Прощайте, Мира. Мне спешить надо. Я всё понял, чего он от вас требовал, что он задумал. Надо эту его операцию поломать.

— Ну, раз так, бегите! Прощайте! Или нет, постойте! Мира сбежала со ступеней лестницы, порывисто обняла Мишку и поцеловала его в губы.

— Помоги вам Господи! Вы сильный, вы сможете!

Мишка круто повернулся на каблуках и побежал вниз по улице, к домику Вьюги.

ГЛАВА 37

Миша бежал недолго и бежал не потому, что торопился, а потому, что все его тело было взорвано, взметнуто, взвихрено поцелуем Миры. Каждый мускул, каждый нерв требовал движения, бега, взлета. Метров через сто он остановился, во всю ширь развел руки и вдохнул в себя столько воздуха, сколько могла вместить расправленная грудь.

«Надо одуматься, нормировать себя», — прижал он холодные ладони к горячим щекам. От них пахнуло духами Миры. Волна переполнявшего его чувства снова вздыбилась и захлестнула сознание.

«Раз, два, три, четыре…» — заставил себя считать Миша, но на двенадцати сбился и начал сначала. После пятидесяти кровь перестала звенеть в его жилах, и в мозгу стало яснее.

«Времени терять нельзя. Он, несомненно, тотчас же начнет действовать. После происшедшего особенно поторопится, — вполне уже овладев собой, рассчитывал Миша. — Значит, к немцам поздно. Пока переводчика вызовут, пока я им всё разъясню, а они по начальству доложат, — станет уже поздно. А тут каждая секунда дорога. Ну, ничего, мы и сами справимся… А кто мы? Ребят собирать тоже поздно. Только мы вдвоем с дядей Вьюгой. Ничего, совладаем. У него людей тоже нет, раз девчонку с собой тянул».

При воспоминании о Мире пред ним встала она сама с заломленной за спину рукой. Волна любви и жалости к ней, слабой, беспомощной, прихлынула к сердцу Миши. Он подавил ее и опять побежал. Но теперь бежал не зарывисто, не гнал во всю силу, а по-спортивному, отпружинивая каждый скачок, экономя силу мускулов и дыхание.

У Вьюги еще не спали, но света в комнате было только что от затепленной перед образом Чудотворца лампадки. Под ней на коленях стоял поп Иван. Арина, тоже на коленях, колола на растопку поленце перед открытою печкой и бережно раскладывала лучины по краям плитки. Сам Вьюга сидел за столом, подперев подбородок обоими кулаками.

В одном из темных углов, в каком — не разобрать — шебаршились и взвизгивали крысы.

— Эк, разыгрались, проклятые! — стукнул на них каблуком Вьюга.

— Не к добру это. Раздолье себе чуют, — уныло отозвалась от печки Арина. — Скотине больше нас открыто. Перед пожаром всегда собаки воют. К покойнику тоже…

— Ну, и черт с ними! Что будет, то будет! Чему быть, того не миновать.

— Значит, остаешься? Не пойдешь с немцами? — угадала скрытую в этих словах мысль Вьюги и откликнулась на нее Арина.

— Святителе отче Николе, моли Бога о нас… — тихо пропел под лампадкой отец Иван.

— Опять, как в Масловке, мечтаешь в одиночку советскую власть свернуть?

— Зачем в одиночку? — не поднимая головы с кулаков, ответил ей Вьюга.