Последние слова он произнес тем же торжественным, высокопарным тоном, каким еще так недавно заканчивал свои выступления на рабочих собраниях, провозглашая имя гениальнейшего, мудрейшего вождя народов.

— Позвольте, позвольте, — Брянцев даже на шаг отступил перед этим бурным натиском. — Как же так. Сразу. Ни сотрудников, ни помещения, ни машинистки. Ничего еще не организовано…

— Темпы! Темпы, господин профессор! — особо подчеркивая титулование, выпалил, как из пушки, Шершуков. — Темпы решают все, как говорит товарищ… А, черт бы его побрал! В общем же и целом, переживаемый нами момент глубоко революционный.

— Но, прежде всего, нужно утверждение меня в должности редактора.

— Утверждение у меня в кабинете сидит и сводку с немецкого переводит. Идемте! — подхватил Брянцева под руку Шершуков и столь же стремительно повлек к низенькой двери в глубине канцелярии. Оглушенный Брянцев успел лишь заметить, что за всеми столами сидели бухгалтеры, счетоводы, кассир. Они что-то записывали в разостланные полотнища ведомостей, щелкали костяшками счетов, — словом, все шло обычным, установленным порядком рабочего дня в советском учреждении. Это его поразило и запомнилось. Остальное ушло в туман. Запомнился еще осыпанный осколками битого стекла подоконник подслеповатого маленького кабинетика зава типографии, где за едва помещавшимся в нем письменным столом сидел пожилой немецкий офицер с коротко подстриженными, переходящими в лысину седыми волосами.

— Вот ваше утверждение в должности. Оно же и непосредственное начальство, — подтолкнул к нему Брянцева Шершуков, — а вам, Василий Васильевич, честь имею представить главного редактора газеты, профессора Брянцева, — снова подчеркнул он ученое звание.

— Только временное и даже очень кратковременное начальство, — протянул ему руку офицер и назвал себя: — Полковник фон-Мейер. Кратковременное, потому что я — офицер штаба дивизии, а не абтейлюнг-пропаганды, отдела, говоря по-русски, который прибудет потом. Тогда и организуете работу, как надо. А пока мы, то есть штаб дивизии, будем давать вам лишь краткие сообщения, чтобы внести успокоение в среду населения. Ну, и сводки, конечно. Вот вам первая, — протянул он Брянцеву три листа, исписанных мелким, бисерным, но очень четким почерком. — И еще там, что сможете и найдете нужным, печатайте, конечно, но коротко. И, пожалуйста, первый выпуск сегодня же. Успеете?

— Не беспокойтесь, Василий Васильевич! — ответил за Брянцева Шершуков и приложил ладонь к виску, как бы отдавая честь.

— К пустой голове руку не прикладывают, — засмеялся немецкий полковник, — так в русской армии раньше говорилось. И ладонь нужно распрямить и довернуть, — поправил он растопыренную пятерню Шершукова. — Вот теперь настоящее русское отдание чести. Ну, я ухожу. Вернусь в пять, нет, даже в четыре тридцать. Тогда просмотрим корректуры и поговорим подробнее.

— Будьте покойны-с. Точно! — уже вслед ему рапортовал Шершуков.

— Кто это? — только и нашелся спросить его Брянцев.

— Видите теперь, как немцы дела делают? — спросил его в свою очередь Шершуков вместо ответа. — Безо всякой волокиты и бюрократизма. На слово. Полное доверие. Раз, два, — и в дамках. Вот это действительно темпы! — упер он руки в бока.

— Нет, кто этот полковник? По-русски он говорит без малейшего акцента.