— Пусть монархия, пусть даже военная диктатура, — говорил он, — но без поножовщины, без братоубийства, без грабежа. Скорее к мирной обывательщине, потому что все устали.

На почве этих разногласий нередко возникали споры о направлении газеты. Спорили главным образом Брянцев и Крымкин при непременных страстных репликах Жени. Котов при этих спорах хранил полное молчание. Политическая направленность газеты занимала его гораздо меньше, чем возможность выпуска толстого беллетристического журнала. А с ним не ладилось: материала было в избытке и вместе с тем … его не было. В редакционном портфеле этого журнала, бережно хранимом Котовым в его столе, лежали три тетради лирических стихов Елены Николаевны, автобиографическая повесть самого Котова, развернутая на фоне его пребывания в ссылках и тюрьмах НКВД, ворох такого же рода воспоминаний меньшего объема и сниженного литературного уровня. Больше ничего.

— Это вполне естественно, — говорил Брянцев, — когда человеку больно, нестерпимо больно, он может только кричать и только о своей боли. Только. Но заполнять этим криком двести страниц журнала, им одним, конечно, нельзя. Будем ждать.

ГЛАВА 24

Брянцев и Миша выехали в Керчь ранним утром на легком военном автомобиле в компании какого-то незнакомого штабного зондер-фюрера. Они заняли заднее сидение, он поместился рядом с шофером.

— Говорят, у немцев переднее место почетнее считается, а по мне заднее лучше, — вытянулся, откинувшись на мягкую спинку Миша. — Здесь есть куда ноги протянуть, а там сиди, как сморчок! К тому же и говорить нам с вами здесь удобнее. Смотрите, в степу весь покровский снег сошел, под зябь пашут и много! Один, два… шесть. Шесть пахарей вижу и все поодиночке. Значит каждый для себя.

— Фельдмаршал фон-Клейст разрешил свободный выход из колхозов с наделением выходящих землей и правом пользования инвентарем МТС, — ответил Брянцев.

— Так и надо. Эти, которые для себя засеют, грудью за немцев встанут, за свое добро!

— Да, инстинкт собственности глубоко в людях сидит, — не в ответ Мишке, но просто вслух высказал свою мысль Брянцев, — пожалуй, так же глубоко, кик инстинкт продолжения рода.

— А, по-моему, никакой биологии здесь не требуется, — сморкнулся за борт машины Мишка, — инстинктов, рефлексов этих. Просто жрать люди хотят — и все тут!

Автомобиль мягко катился по ровной, накатанной, прохваченной заморозком дороге. Просекли расступившуюся команду ремонтных рабочих — молодых девок-колхозниц вперемешку с пожилыми немцами, заштемпелеванными буквами ТОД.

Мишка присвистнул.

— Тю-ю-ю! Вот оно, почему мы скорость почти в сто километров развили — я всё вон на тот циферблат смотрю — дорога-то ремонтируется! Ну, немцы!

— Стратегическая, Миша, не забывайте этого.

— И черт с ней, что стратегическая! Все равно нам останется. А дорожка на все сто!

— Кому это нам?

— Как — кому? — удивился вопросу Брянцева Мишка. — Нам — русским, конечно, народу.

— Значит, по-вашему, немцы освободят нас от коммунистов, а потом, уложив на этом деле миллиончика два своих солдат, домой уйдут?

— За ихние потери платить, конечно, придется, — уверенно проговорил Мишка, — и надо платить. Чтоб по чести, деньгами или чем другим. А уходить им тоже придется. Не уйдут, так попрем.

— Кто попрет? — не скрываясь, смеялся Брянцев.

— Мы, народ.