— Ты что ж здесь, при штабе или как?

— Нет, я с нашими в сотне. А сюда только вызвана. Всё генералам меня немецким показывают, — с притворной досадой продолжала девушка, — фотографии с меня сотни две сняли и к ордену теперь представляют, — совсем уже хвастливо добавила она.

— Ну, значит быть тебе генералом. Ты, Олейникова, меньше чем на атаманском звании не мирись! За какой же подвиг тебе орден выходит?

— Под Сухумом восстание было против советской власти. Однако, подавили его. Теперь повстанцы и просто дезики оттуда на нашу сторону тикают. В обход перевала малыми тропками ловчатся, лесами. Так наша сотня для облегчения им за Зеленчук выдвинута.

— В тыл советам? — вступил в разговор Брянцев.

— Там ни фронта, ни тыла нет. Зеленчук-то знаете? Глушь, лес, горы, буераки.

— Обед нам готов! Поторопимся! — кричал с крыльца офицер.

— Ну, всего! — протянул девушке руку Мишка. — Давай пять. Пока! Генералом станешь, — не дашь!

После обеда, усевшись в машину, Мишка долго молчал, потом, отвечая каким-то своим мыслям, твердо сказал Брянцеву;

— Нет. Ошибаетесь вы, Всеволод Сергеевич! И кроме партийных есть у нас люди! Не там немцы их шукают.

ГЛАВА 25

Немецкий офицер остался в станице Крымской. На переправе через пролив задержались и в Керчь попали уже затемно. Лица, к которому надлежало явиться, в маршбефеле указано не было, и Брянцев предпочел ехать не в комендатуру, где в это время, вероятно, был лишь один дежурный, а в магистрат. Там он быстро разузнал домашний адрес бургомистра, добыл провожатого и двинулся прямо к нему.

Дверь поместительного домика на одной из близких к морю улиц после долгого в нее стука отворил высокий седой старик с подстриженными усами и торчком эспаньолки. Вероятно, он уже ложился спать и встревоженный стуком накинул на себя первое, попавшееся под руку: на ногах его шлепали растоптанные, некогда вышитые бисером туфли, на плечах, как гусарский ментик, болтала пустыми рукавами женская зимняя кофта, подбитая вытертым беличьим мехом.

Брянцев отрекомендовался и представил Мишу.

Старик знал о его приезде, да и не мог не знать: о нем оповещали расклеенные по всему городу большие афиши, но к себе, да еще поздним вечером, не ждал. Он беспрестанно извинялся, шаркал ногами, теряя при этом то одну, то другую туфлю, и кланялся то Брянцеву, то Мишке, прижимая руку к сердцу.

— Прошу располагаться, как дома, — сказал он, включая свет, — а меня еще раз извините: исчезаю не больше как на пять минут, — снова шаркнул, потеряв шлепанец, надел его рукой и, пятясь задом, покинул комнату.

Брянцев осмотрелся. Комната была чем-то вроде гостиной или приемной провинциального интеллигента былых времен. Неизменный ковровый турецкий диван у стены, перед ним овальный столик, покрытый вязаною скатертью, а на нем украшенный перламутровыми инкрустациями альбом, подпертый металлическим мольбертиком.

У окон, на скамеечках, горшки с темнолистными фикусами и похожими на пауков рододендронами, на стенах — фотографии солидных бородатых родственников и их супруг с расшитыми веерами, а между ними — цветная репродукция картины Берлина «Остров мертвых».

«Удивительно, как всё это сохранилось», — думал Брянцев, вдыхая исходящий от дивана, от альбома и от фикусов запах минувшего.

— Смотрите, Миша, чудом сохранившийся осколок исчезнувшего быта русской дореволюционной интеллигенции, — сказал он.