Любивший собак Брянцев погладил его по волнистой, блестящей шерсти, взял одно из длинных, шлепавших по шее ушей и взвесил его на руке.

— Прекрасный ирландец! Ладный и рубашка нарядная, — почесал он за ухом собаку, — а как в работе? Не горячится? Стойку держит? Ирландцы всегда слишком нервны.

— Так вы тоже нашего полка? — обрадовался хозяин. — Теперь нет, успокоился, а по первому полю часто срывал стойку. Но ведь по себе-то как хорош? Правда? От вывозных родителей, медалирован. Я ведь кинолог, бессменный председатель жюри всех выставок при всех государственных режимах, — элегантно пошутил бывший адвокат, — специалист вне политики. Даже консультантом «Динамо» состоял по секции охоты и собаководства. В советские годы это благородное искусство, конечно, пало, как и все прочие. Но здешним воротилам собачек я все-таки подобрал, таких, что одно загляденье! В «Динамо» даже стаю гончих завел, костромичей. У бывшего псаря великого князя Николая Николаевича породу добыл. Да-с, — хлопнул он себя по коленке. — Теперь немцы за эту стайку обеими руками схватились и куда-то в Баварию увезли. Я же это и устроил! Ведь надо спасать породу! Надо-с! — вдохновенно закончил он.

За ужином говорил, пожалуй, только Залесский. Не говорил, а ораторствовал, уверенно округляя каждую фразу и порой прерывая плавную речь эффектными паузами. Проголодавшиеся Брянцев и Мишка молчали и ели. Всё поданное на стол было очень вкусно и становилось еще вкуснее, когда старушка накладывала гостям своими пухленькими, в подушечках, ручками.

— Кушайте, кушайте, вы с дороги, — беспрерывно повторяла она. Мишка сначала дичился, стеснялся принимать повторные порции, но, увидев, что Брянцев берет их безо всякого смущения, и сам развернулся во всю ширь аппетита двадцатилетнего здорового парня. После каждой тарелки он добрел и теперь сам ласково, по-сыновьи, улыбался старушке.

— Да что вы, что вы, — я сыт по горло, не надо! Но та не слушала его и подкладывала, а он снова съедал.

Залесский говорил только о себе. Между первой и второй рюмками настоянной на мандариновых корках водке — рюмками, а не стопками, как привыкли пить водку в советское время. Брянцев успел прослушать детально изложенную повесть о юношеских томлениях и борениях университетских лет своего хозяина, о терзании его, как передового интеллигента «проклятыми вопросами»; между второй и третьей Залесский поведал о своих первых успехах на поприще адвокатуры, о блестящей будущности, предсказанной патроном Карабчевским своему талантливому помощнику. Но судьба, «Эдипов рок», обрушила на восходящее светило страшный удар; петербургские туманы и напряженная работа отозвались туберкулезом. Пришлось перекочевывать на благодатный юг, в провинцию, где Залесский сделал, конечно, все, что мог, но поле деятельности было слишком узко…

Все попытки Брянцева перевести разговор на иные, более интересовавшие его темы терпели полноте поражение. На Кавказе ходили слухи об острой нехватке продовольствия в оккупированном на год раньше Крыму, даже о голоде в некоторых его городах. В хлебородные районы Кубани валили из Крыма мешочники. Брянцев пытался расспросить Залесского о снабжении города. Тот отвечал скромно горделивым жестом, округло обводя раскрытой ладонью густо уставленный яствами стол.

— Продовольственный вопрос? Как видите, особенно не голодаем, — отвечал он и тут же начинал целую серию анекдотических рассказов о восхищении обедавших и ужинавших у него высших немецких офицеров крымскими специальностями; лелля-кебабом, вяленой на солнце кефалью, чебуреками.

Из-за них даже приходится повара-татарина держать — скромно жаловался он на немецких гостей Брянцеву, — удалось разыскать старика, служившего до революции в «Европейской».