— Ладный конек… Большая была станица Полтавская, — потряс головой дед. — Серого Бог послал.

— Приблудился, — успокоительно уточнил Мишка. — Много теперь приблудных. Коровы тоже, — хитрил он.

— У меня такая думка: райисполкомовский он. На весь перед хромал. Заковали неуки, — болтал уже совершенно откровенно дед. — Заковали, потому и бросили. На левую и досель припадает. Ковали тоже называются…

— С кониками у тебя подходяще вышло. Ну, а кому жребий не перепал, те как?

— А вот как, — указал дед рукой на женщину и девочку-подростка, ковырявших землю вилами и лопатой, — вон как управляются.

— Немного таким манером наробишь!

— Много-немного, а вот уж вторую десятину поднимают. Не вру. Первую-то на моих глазах осенью засеяли. Теперь другую подымают. Потому, — свое. Для себя. Вот как! Не вру.

Мишка толкнул локтем в бок Брянцева: видите, мол?

— Так в станице, говоришь, может чего найдем? — довирал для порядка Мишка. — Ну, храни Господь, дедок! Поехали! — щелкнул он по воротнику шофера.

— Ечкина, Ечкина там спросите! В три окна дом на площади! — кричал, стараясь пересилить зафыркавший мотор, совсем подобревший дед. — Ечкина Семена! У него есть!

В станице, куда въехала машина, была расквартирована какая-то крупная военная часть. Солдаты в фельдграу сновали везде. Их было много больше, чем жителей. Автомобиль остановился у штаба на большой, пустынной площади, казавшейся особенно унылой от зиявших темными глазницами окон полуразобранного собора и окружавших его мертвенно-безлистных тополей.

— Здесь мы сделаем короткую остановку, — сказал, выпрыгнув на землю, немецкий офицер. — Я постараюсь достать чего-нибудь горячего на обед.

— Ну, а мы пока ноги разомнем. Искать Ечкина, конечно, не будем, на черта он нам сдался, — выскочил за ним и Мишка. — Богатая, видно, станица была, — обвел он глазами площадь, — смотрите, какие строения! А народу нет.

— По произведенной немцами выборочной переписи коренных казаков в станицах осталось лишь около десяти процентов, — ответил тоже сошедший на землю Брянцев.

— Вот это чесанули Кубань! Какое теперь может быть возрождение казачества?

Словно в ответ на эти слова Мишки из дверей штаба вышел совсем еще молодой красивый казак в новой, сшитой из немецкого сукна черкеске. Его тонкая талия была туго перехвачена наборным ремнем, отчего грудь и бедра казались чрезмерно выпуклыми. На пояске красовался большой кинжал в серебряных ножнах, а из-под газырей торчали остроконечные русские пули. Черного курпея кубанка была плотно надвинута на самые брови, отчего лицо казака казалось тоже чрезмерно нежным, даже женственным.

Казак подошел к Мишке и дружески улыбнулся ему:

— Не признаешь меня, Вакуленко? А я тебя зараз признала.

Мишка даже попятился от удивления.

— Олейникова я. С биологического. В один год с тобой в институт поступали. Признал теперь?

— Вот это так! Ты что ж теперь, в казака переформировалась?

— Сам, что ль, не видишь? — выпрямилась лихо, вскинув голову, девушка в черкеске. — Чем я от казака хужее? Меня с института на курсы связи направили, а я не схотела советской власти служить, утекла к дядьке в Крымскую. У его и отсиделась до немцев, а как немцы пришли — зараз в сотню самоохраны вступила.

— А справу где раздобыла?

— С разных мест. Черкеску немцы пошили, поясок старик один, офицер, пожертвовал, а кинжал свой, дедовский еще.