— Здорова, Саш, — сказал он, как будто вернулся с рыбалки. — Решил, с кем семья остается? Ты мне то хоть решение озвучь?

Козлов усмехнулся, прошелся по залу, кивнул на ринг.

— Мы с пацанами тут думаем… поднять движуху. Подпольные бои. Не те, что во дворах, а с нормальной ставкой, с кассой. Все красиво, — он вздохнул. — Я сейчас спортом занялся. Хочешь, будешь у меня чемпионом. Бабки хорошие, я своего брата не обижу рублем. Если договоримся, долю дам. Может твои детдомовцы ученики тоже захотят силой померятся.

Он скользнул взглядом по снарядам.

— Знаешь как компанию назову? Вектор!

Я вспомнил, что Вектором он называл своего щенка со времен детдома. Сентиментальность Витьке не свойственная. Но он из тех, кто больше любит животных, чем людей.

— Это не спорт, Вить, — тихо сказал я. — Это грязь. Ни один уважающий себя спортсмен в такое не полезет.

— А ты в Америке дерешься или на Олимпиаду собрался? — хмыкнул Козлов. — Ты по подвалам дерешься, Саш. Для тебя это неплохой шанс.

Он кивнул на банки с краской, которым я собрался красить стены зала. Здесь я все делал своими руками, за свои деньги, иногда в складчину с родителями учеников.

— Рабочих хоть наймешь, чтобы самому спину не гнуть. Красочку нормальную прикупишь. Ну и с протянутой рукой ходить перестанешь. Я же тебе все это от души, по-братски сделаю, — Козлов подмигнул.

Все это время Свету он будто бы не замечал. А теперь развернулся к ней с точно таким лицом, как в тот вечер, когда в последний раз мы сидели втроем — только тогда он принес Свете цветы. Сейчас из-за пояса его брюк выглядывала рукоятка ПМ.

Света вздрогнула, вся сжалась. Дочка бросилась к маме и крепко ее обняла.

— Встала и пошла, тварь, — произнес Козлов, не повышая голоса.

Он сделал шаг к ней навстречу.

— Выражения выбирай, — отрезал я.

Витя вскинул бровь и перевел взгляд на меня. Все в его облике оставалось прежним: холеное лицо, отточенные жесты… Козлов всегда заинтересовывал женщин и на сцене у него действительно могло получиться. По крайней мере до тех пор, пока во взгляде не появилось что-то чужое, хищное.

Рука Козлова скользнула по ремню. Я отстранился от Светы, встал между ними.

— Ты что, серьезно, Сань? Или попутал? — фыркнул он. — Это моя баба. Мой ребенок. Все мое.

Говоря, он продолжал тянуться к пистолету.

Я перехватил его запястье.

— Не здесь, Витя, — сказал я. Тихо. — И не с ней.

Козлов попытался вывернуться. Я не дал.

— Уходи, — сказал я. — Ничем хорошим это не закончится.

Мы стояли почти вплотную. Я чувствовал запах его дорогого одеколона и перегара — смесь, от которой мутит сильнее, чем от удара в печень. Эта скотина пришел за Светкой снова нажравшись. Костяшки на кулаках стесаны, от них у Светки были те жуткие синяки.

Козлов не отводил взгляд. Глаза недобро блестят, зубы стиснуты, челюсть двигается. Но его пульс под моей рукой бился ровно — Витя не боялся. Он был злой, самоуверенный и привычный к тому, что мир гнется под него. Я же был единственный, кто не давал себя сломать.

— Руку убрал, Ефимов! — процедил он. — Не делай то, о чем пожалеешь.

Я в ответ второй рукой вытащил у него пистолет, сунул себе в за пояс.

— Помнишь тебя хотели закопать на свалке, Вить?

— Допустим?

— Единственное о чем жалею, что тебя тогда спас. На свалке тебе самое место. Ты теперь сам стал мусором.

— Теперь… а ты теперь пришел за моей семьей? — Витя усмехнулся.

Я отпустил его руку. Козлов провел пальцами по запястью, будто стряхивал прикосновение.

— Вон оно как… — шепнул он.