Лоретта видела, как ее сын медленно идет на дно. Как под глазами у него появляются круги, как тают его мышцы, а в волосах проглядывает седина. Она слышала, как он нервно постукивает указательным пальцем по столу, мрачно глядя перед собой. Она увеличила количество конвертов, но этого все равно было недостаточно. Для того чтобы инвестировать в проект Норы, требовалось гораздо больше.

Эдди назначал все больше встреч, старался заводить все больше полезных знакомств, но все было напрасно. Он почти перестал спать, в голове без остановки крутились безумные, отвратительные мысли. Наконец он дошел до того, что начал желать смерти своей матери. По ночам, в бреду, он думал: ей уже семьдесят семь, пожила – и хватит, пора пустить сына к наследству – и на этот раз ему не придется ни с кем делиться. Она ведь уже почти на двадцать лет пережила любимого человека! Сколько ее друзей унесли инсульт или рак, сколько погибло в авариях или в результате неудачного падения? Для ее поколения семьдесят семь лет уже очень неплохо. Он думал о «Глоке», который отец хранил в тумбочке у кровати на случай, если в дом вломятся грабители. «Умри, умри», – шептал он на границе сна и яви и в ужасе просыпался – ведь он любил свою мать, очень любил, и она его тоже любила. А теперь, когда Нора начала отдаляться, любовь Лоретты была ему нужна как никогда, иначе он останется совершенно один. Позже он тайком забрал пистолет. Безопаснее держать его подальше от Лоретты, так он подумал.

Решение пришло в одну из таких кошмарных ночей. Опасаясь разбудить Нору своими метаниями, Эдди вылез из постели и начал бродить по дому в надежде избавиться от преследовавших его мыслей. Он прошел мимо комнаты Лени. На днях она сказала, что хочет перекрасить ее, и первое, о чем он подумал: а во сколько это обойдется? Но потом он посмотрел на это с другой точки зрения. Дочери уже шестнадцать лет. Она взрослеет, ей хочется оборвать связь с детством. В памяти Эдди возникло множество образов, запахов, ощущений – вот они поздно возвращаются из гостей, и он несет ее, спящую, на руках, осторожно укладывает в постель, целует в шею. Вот она хохочет, откинувшись назад, ухватившись за жесткую гриву деревянной лошадки, – а он, задыхаясь, бежит вслед за ней вокруг карусели. Вот первый школьный день: на ней красный беретик, и она не плачет, а вот он – да. Вот впервые побеждает на соревновании и получает первую медаль: ее прямая спина, ее улыбка, ее радость – и его радость. Тамблинг. Эдди гордился, что Лени добилась таких успехов в этом необычном спорте. Тогда он был доволен тренером. Джона Соу знал свое место. Не забивал его дочери голову глупыми, несбыточными обещаниями. Теперь все изменилось. Тамблинг перестал быть для Лени увлечением, он стал ее целью в жизни – если, конечно, можно считать жизнью время, бо́льшую часть которого ты прыгаешь и бегаешь в закрытом помещении, с руками и ногами, покрытыми тальком.

Это было весело, когда Лени еще не исполнилось двенадцати, а он купался в деньгах, но веселье затянулось. Он больше не может платить за безделье дочери. Он ожидал, что в старших классах она будет больше стараться, выберет профессию, которая обеспечит ей будущее, познакомится с миром бизнеса, начнет интересоваться, как там все устроено, и узнает, что иногда – довольно жестко. Она должна выстроить себе крепость, научиться рассчитывать только на себя, не доверять мечтам о славе и словам всяких манипуляторов. Те, с кем приходится конкурировать в реальной жизни, бывают гораздо более жестокими, чем те, с кем соревнуешься на спортивной площадке, – и он хотел, чтобы дочь была во всеоружии. Он сократил свое участие в расходах клуба, ограничившись минимально допустимыми взносами, не только ради того, чтобы сэкономить, – так он заботился о ее будущем.