Глава двадцать восьмая

– Папа мой очень умный человек был, – кивнула Катя, – и он никогда ни меня, ни маму в обиду не давал. Если бабушка начинала замечания делать: не так оделись, не то на обед сварили… папа всегда спокойно отвечал: «Мама, жаль, что тебе не понравилось новое платье Нины, но это ее одежда. Если неприятно смотреть на нее, то есть выход. В прямом смысле слова. Иди домой, там тебя ничего злить не будет». Когда бабушка умерла, мы в пристройку стали жильцов пускать. Елизавета не один год приезжала. Женщина она была приятная, никогда с деньгами не обманывала. Мама ей всегда говорила: «Лиза, если огурчиков свежих хочешь, зелени, ягод каких, бери на огороде». Она, когда первый раз это услышала, спросила:

– Почем вы торгуете?

Мама руками замахала.

– Еще чего! Так бери. Что я, сквалыга, за укроп деньги требовать.

Елизавета больше про деньги не говорила, она хорошо вязала, шила. То салфетку маме свяжет, то полотенце сошьет, вышивкой украсит. Очень мило с ее стороны. И со всеми она была вежливая, приветливая, в храм наш зашла, у Сони на свечном ящике спросила:

– Где мне лучше встать, чтобы чужое место не занять?

А вот с Марфой очень плохо обращалась, называла дочь уродиной, одевала ее, как старуху, постричься ей не разрешала.

– К сожалению, это правда, – кивнула Нина, – обычно я в чужие дела не лезу. Но один раз не выдержала, укорила Лизу:

– Марфе четырнадцать. Девочки в ее возрасте модницы, с косичками никто не ходит. Твоя по-старушечьи одета, выглядит, словно она из тьмы веков, из деревни глухой в наш мир попала. Купи ей модную футболочку, джинсики, сшей сарафан. Красивая у тебя дочка, а вещи ее уродуют.

Елизавета зашипела:

– Да, на беду она хорошенькая, как я в ее возрасте. Если нацепит мини, то кто-нибудь из парней глаз на девочку положит. Она дурочка, в постель к нему прыгнет. Я не намерена стать бабушкой, не дожив до тридцати пяти.

Нина махнула рукой.

– За свой грех она заставляла дочку отвечать. Марфа терпела, терпела глупость мамаши, а потом терпелка лопнула! Вот такое лето выдалось нерадостное. У Елизаветы голос въедливый, громкий был, прямо шилом в мозг втыкался. Соберется Марфа с мольбертом к реке, мать ей внушение делает:

– Юбку длинную надень, не сверкай голыми ногами.

Девочка в ответ:

– Ну мам! Все ходят в коротком, а я как старуха Шапокляк! В шортах пойду.

Елизавета в истерику.

– Нет! Развратная одежда! И футболку не надевай, она тебя обтягивает, как сосиску целлофан. Мужики увидят, в лес утянут, изнасилуют, ребенок родится. Что с ним делать?

И так постоянно, мороженое она ей есть не давала.

– Почему? – изумилась Дюдюня. – С юбкой понятно, кое-какая сермяжная правда в замечании есть. За голые ноги симпатичной девушки глаз мужчины всегда зацепится. А мороженое?

– Лиза говорила: Марфа его эротично ест, – поморщилась Нина, – сексуально.

– М-да, – пробурчала Ада Марковна, – бедная девочка. Фамилию Елизаветы помните?

– Простая такая, обычная. Надо поискать старую телефонную книжку, там записана, – пробормотала Нина и ушла.