Почему-то сравнение здешнего неба с больничной палатой мне показалось очень удачным. Я почувствовал себя пациентом огромной клиники, где все больные находятся на амбулаторном лечении, занимаясь своими повседневными делами.

Как-то так получилось, что в свое путешествие я не взял зубной щетки с зубной пастой и не взял бритвенных принадлежностей. Что-то я об этом совершенно не подумал. Я провел рукой по щеке и не почувствовал привычной для каждого утра щетины.

— Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд, — подумал я, — а время-то у них движется или нет?

Я посмотрел на часы. Часы показывали утреннее время, и календарь прибавил одно число.

— Ну и что, — не сдавался я самому себе, — часы это механизм, а механизму все равно, движется время или нет. Вдруг здесь все как в больничной палате. Утром приходит медсестра, включает свет и сует каждому под мышку термометр, чтобы занести в журнал учета показания. Так же она приходит вечером, выключает свет и желает всем спокойной ночи. Может, и здесь так же.

Может, и я посетитель огромной больницы, где людей вылечивают от тех недугов, которыми они страдали в реальной жизни. Но зачем это нужно? Какое кому дело, кем был человек в той жизни. Ну, умер он, похоронили его. Кого как хоронят. Убийц миллионов человек хоронят с почетом в стене, в нишу ставят урну с прахом и сверху прикручивают пластинку черного мрамора с золотыми буквами, такой-то жил тогда-то и был тем-то. Другого, убийцу трех человек зарывают в полной тишине в яме у забора. Тот угробил миллионы жизней за идею или из принципа, а этот для собственного обогащения или удовлетворения своих низменных пристрастий. Один осыпан орденами с головы до ног, другой — с головы до ног изрисован наколками. Немало людей лежат под покосившимся забором только за идею. Решили шагнуть в будущее семимильными шагами. Хотели построить капитализм для отдельно взятых людей в социалистическом обществе. Так вот, этих здесь нет. Они там, у апостола Петра. Зато вождь и уголовный преступник в одной больничке, но в разных палатах. И здесь сохраняется иерархия.

Я пошел в ванную комнату и увидел на полочке стакан с зубной щеткой, круглую картонную коробочку с зубным порошком «Мятный», коробочку с безопасной бритвой, пачку лезвий «Нева», мыльный порошок, помазок и чашечку для взбивания пены. И бумажка с надписью: «Это для вас».

Как это все знакомо. Этим я брился в самые мои молодые годы. Потом пришли лезвия «Спутник», иранские «Perma Super», затем пришла очередь «Jillett» и прочих аксессуаров, привычных для любого человека. А тогда наша страна плелась как кляча за повозкой с товаром для международной ярмарки, подбирая то, что падало с телег, под завязку загруженных всякими разностями, улучшающими жизнь простого человека. Зубочистки, удобные зубные щетки, зубные пасты, красивое и ароматное мыло, шампуни, зубочистки, туалетная бумага, удобные унитазы, миксеры, всякие приспособления для приготовления пищи…

Меня всегда коробило то, что проклятые капиталисты, сосущие все соки из наемных работников, делали все для удобства этих людей, из которых сосут соки, а первое государство рабочих и крестьян следило только лишь за тем, чтобы освобожденный от капиталистического и царского ярма человек в сортире не вытер задницу газетой с портретом видного партийного деятеля.

Мы обезьянничали и называли это низкопоклонством перед Западом. Мы копировали западные образцы и тратили огромные деньги на то, чтобы сделать дрянь. Иностранная зажигалка «Ronson» зажигалась с первого щелчка, а скопированная нашими умельцами та же зажигалка представляла собой примитивное соединение кресала и кремня для воспламенения трута, смоченного в низкокачественном бензине А-76, на котором работали все имеющиеся в стране автомобили, за исключением правительственных «ЗиЛов» и «Чаек».