— Вы что такое говорите? — поразился Боб. — Что это за язык?

— Но мы же говорили вам: Варсуйя каким-то образом научила нас языку додонов.

— Вы мне это говорили! — возбуждённо воскликнул Айрон. — А что, если это и впрямь язык додонов? Вилли, ну-ка наговори в микрофон! Сейчас мы сравним характеристики с амплитудами символов!

Они наговорили много, делали перевод, объясняли необыкновенно сложную грамматику додонского языка. Но всё это почти ничего не дало. Отдельные совпадения, фрагментарные включения, но никакой общей картины. Додонских символов ни Уилл, ни Джед не знали. Они вообще никогда не задумывались, а имелась ли у додонов письменность?

— Был на маранатасе узор, но что это за знаки? — вспоминал Уилл. — Ни одного среди ваших не видал.

На маранатасе был сложный геометрический узор, а на стенах пещеры плавали знаки, похожие на паучков с разнообразно и замысловато перепутанными ножками. Паучки сцеплялись и образовывали узоры и тут же разбегались. Никаких идей.

***

Коэн мрачно шёл по коридору. От живой охраны их давно избавили, как только выяснилось, что она безумно раздражает всю группу. Теперь они одни находились в этом обширном нижнем ярусе. "Начальство" избегало встреч с этим тихим, скромным, деликатным, интеллигентным профессором Айроном Коэном. У него обнаружилось ужасно неприятное свойство высекать из вышестоящих искры: с совершенно искренним негодованием он требовал выполнять беспрекословно все его абсурдные затеи.

Амбал давно понял, что связываться с Коэном себе же хуже. Требовалось предоставить результаты, а результаты мог обеспечить только этот помешанный профессор. Он и предоставлял. Амбал чуть не плакал, когда ему приходилось объяснять куда-то ещё выше все эти дурацкие таблицы, схемы, записи. Ему доставляли их целыми пачками. Несчастный Грундер хотел бы идти в бой со связкой противотанковых гранат и миномётом на плече против всей колумбийской наркомафии вместо общения с этим яйцеголовым. Его убедили, что работа страшно тяжела и кропотлива. Раз-два не получится.

Коэну удалось обеспечить спокойную работу всей группе. Никто их не доставал, но радости это не добавляло. Док Шварцабль иногда связывался с ними, однако новостей так и не было. Заннат не появлялся. И таким образом пролетело два месяца. Все обалдели. Компьютерщики не выдержали первыми и начали втихую упиваться в своих комфортабельных каютах. Рушер позволил им расслабиться, поскольку от Айрона не поступало более никаких требований касательно оборудования.

Сам же он один просиживал за своим компьютером в огромной мастерской, набитой множеством всякого добра. Чем занимался — неизвестно. Он не стремился к контактам с группой, а бывшие товарищи по экспедиции перестали обращать на него внимание.

Все начали впадать в депрессию и всё чаще отлынивали от работы. Нормальным стало пропадать на опротивевшем до крайности искусственном атолле. Вся команда валялась на песке, плавала с дельфинами, бродила по оранжерее.

— Коэн, тебе не кажется, что пора признаться в том, что мы бессильны что-либо сделать? — спросил его однажды Боб.

Это было совершенной правдой. Даже непосвящённому взгляду ясно, что из столь малого объёма информации невозможно что-то вытянуть. Письменность додонов, если это была она, не поддавалась расшифровке. Скоро настанет момент, когда им придётся признаться, что они дурачили головы своим работодателям и не продвинулись ни на шаг от того, что сделали ранее другие исследователи.

Вот с такими мыслями Айрон шёл по пустующему коридору. Он даже не думал, что за ним наблюдают изо всех углов и щелей множество глазков. Моррис легко обнаружил некоторые из них, но не стал глушить. Зачем?

Великолепный дизайн помещений тоже начал вызывать раздражение — их тюрьма была очень комфортабельной.