— Тогда начинай.

— Я… я… не могу ни спать, ни есть, ни играть с тех самых пор, как… как…

— … послушал Лисле, — договорила за него Магара.

Хьюитт мрачно кивнул, потом тяжко вздохнул.

— Однако, поручиться могу, — продолжала Магара, — что напиваться это тебе совершенно не мешало.

На лице музыканта появилась жалкая усмешка.

— Да, эту способность я сохранил. — Но глаза его тотчас же вновь стали затравленными. — Паренек исполнил мою песню так, как мне в жизни не сыграть, а ведь он лишь один-единственный раз ее слышал! Ты ведь сама при этом присутствовала и знаешь, что я прав!

— Не стану отрицать.

— Тогда к чему все? — воскликнул Хьюитт. — Я только и умею в жизни, что играть на скрипке! И вот является Лисле… Словно боги решили посмеяться надо мной!

— Уверена, что им и без того есть чем заняться, — спокойно произнесла Магара.

— Ну как ты не понимаешь? — взорвался Хьюитт. — Только теперь я понял, какой может быть музыка, каких заоблачных высот может достигать истинное мастерство! И это являет мне какой-то… какой-то…

— … слюнявый идиот, — договорила Магара.

— Нет! — Лицо Хьюитта залилось кирпичным румянцем. — Я никогда… У меня нет слов, — заключил он упавшим голосом. — Лисле не такой, как ты или я.

— Вот именно, — согласилась невозмутимая Магара. — Он совершенно особенный, возможно, даже единственный в своем роде — и во многом обделен. Возможно, боги хотели восстановить некое подобие справедливости, одарив его в чем-то одном сверх всякой меры.

— Я отдал бы все, чтобы так играть! — страстно воскликнул Хьюитт.

— И даже согласился бы быть таким, как он?

Молодой человек во все глаза уставился на девушку, словно не понимая, о чем она говорит. Потом отрицательно покачал головой. Тогда Магара, как смогла, растолковала ему соображения Слэтона по поводу рассудка Лисле. Хьюитт внимательно слушал, постепенно успокаиваясь.

— Сам видишь, — сказала Магара, — как музыкант Лисле безусловно гениален, во всем же остальном навечно останется младенцем. Неужели твоя музыка сделалась хуже лишь оттого, что кто-то превзошел тебя в мастерстве?

— Но я всегда был лучшим, — прошептал музыкант.

— А что важнее: сама музыка или твое дурацкое превосходство? — спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Ты потрясающий музыкант, Хьюитт. Ты дарил радость сотням людей, включая и меня. Я любовалась тобой, когда вдохновение уносило тебя на своих крыльях в мир неземной гармонии. Неужели ты всерьез полагаешь, будто все это утратило цену лишь потому, что кто-то играет лучше тебя?

— Наверное, нет, — чуть погодя промямлил Хьюитт, — но…

— Никаких «но»! Ты вкладывал в свою музыку душу, любовь и страсть, и этого нельзя хоронить!

— Но по-прежнему уже не будет никогда… — обреченно вздохнул музыкант.

— Все мы изменяемся, — ласково сказала Магара. — Изменяться — это и означает жить.

Хьюитт поглядел на нее недоверчиво, но вскоре кивнул и прошептал:

— Научи меня, что делать…

«Он сейчас словно заблудившийся малыш», — с грустью подумала Магара. Вслух же сказала:

— Тебе надо поспать.