— Я тоже… Я страшно скучаю. Кроме тебя никого нет! Понимаешь? Ты для меня — самый главный на свете…

Пламен рассмеялся:

— Это хорошо! У нас будет жаркая встреча. Обичам те. Помнишь?

— Я тоже. Очень, очень люблю…

… «Очень, очень, очень… Слишком много очень. Надо учить болгарский. Мы будем жить и там, и здесь», — думала Лара, бродя по арбатским переулкам. Тихие дворики. скрип качелей, запахи жареной картошки с луком из окна чьей-то кухни. Вот так ходить, ходить вдвоем, целуясь в каждой подворотне, а потом жарить картошку в собственной маленькой квартирке с громоздкой, будто сонной старой мебелью, лежать в обнимку в кровати, разглядывая солнечный узор на прикроватном коврике… Собственно, почему в маленькой, старой? Лучше уж вон в такой «цековской» розовой башне с лоджиями и лифтершей в подъезде или в коттедже на Золотых песках! Пламен прославиться, это неизбежно. Он станет много работать заграницей, разъезжать по персональным выставкам и везде — непременно — с женой!

Сочинять будущую жизнь было чрезвычайно приятно. За неё стоило бороться, идти на открытую конфронтацию. Предъявить ультиматум родителям, потом уехать на дачу к бабушке, поддерживая с отцом и матерью натянуто-официальные отношения. И ждать, пока они не поймут, в чем состоит счастье их дочери.

Оказавшись как-бы совершенно случайно на Киевском вокзале, Лара купила билет до станции Кокошкинская. где находилась дача Решетовых. Сев в электричку, она почувствовала себя совсем взрослой. «Вот так начинается моя собственная самостоятельная жизнь».

Мать говорила по телефону холодно и официально. Она сразу раскусила маневр дочери.

— Если намерена делать глупости, то, пожалуйста, без нашей помощи, объявила Валерия Борисовна. — Образумишься — позвонишь.

Получилось, что ультиматум предъявлен Ларе, и она находится не в бегах, а в изгнании.

«Но не могут же они не понять, как это все серьезно!» — думала Лара, ожидая, что родители сдадутся и проявят желание хотя бы познакомиться с Пламеном. Первым не выдержит, конечно, более мягкий отец.

«Тряпка. — Коротко обозначала характер мужа Валерия Борисовна. — Из него каждый веревки вьет». Лара морщилась — веревки из тряпки — вещь ненадежная и никому не нужная. — «Он лояльный, демократичный и справедливый», — заступалась она. Теперь Лара с полным основанием делала ставку на любящее отеческое сердце.

Возможно, упрямица и заполучила бы тур в Болгарию в августе, если бы в конце июля не выяснилось, что она беременна. Осмыслив симптомы и сообразив, в чем дело, Лара пришла в ужас. Приятельница советовала втихаря избавиться от ребенка. что по тем временам было совсем не просто, тем более, девушке с твердыми моральными принципами. Паника сменилась здравым расчетом. Нет, тайного аборта она не сделает. Выждет до тех пор, пока скрывать положение будет уже невозможно и поставит родителей перед фактом. Жениха тут же вызовут в Москву. И все. наконец поймут сколь жестоко топтали неземную любовь.

Пренебрегая компаниями, вечеринками, Лара сидела на даче и ждала вестей от Пламена. Она часто звонил ему с телеграфа, но застала в Софие лишь дважды. Пламен говорил о том, как страшно занят, мотаясь со съемочной группой по курортам, как устал и как любит Лару.

— Я хочу, чтобы ты приехал сюда, в Москву. Я пошлю приглашение. Ты должен быть здесь не позже сентября, — кричала она через расстояние, казавшееся огромным из-за плохой связи. — У нас… — Господи, но как прокричать это в кабинке телеграфа, под настырными взглядами очереди? — У нас будет ребенок…

— Что, что? Не понял, что будет?

Связь вдруг стала отменной, хоть шепотом объясняйся.