— Не знаю, — затравленно оглянулась Вострикова.

— Может блатные? — предположил я.

— Елена Станиславовна, откройте! — донесся снаружи голос Фельдмана.

— Час от часу не легче…

— Боже, мне почему-то кажется, что я нахожусь внутри какой-то глупой оперетки, — беспомощно прошептала Ланская, и, говоря по совести, у меня было точно такое же чувство.

Но, к сожалению, вокруг нас была не оперетта, а трагедия. Первой не выдержала Корделия, в руках которой всё ещё оставался дамский браунинг. Зажмурившись, она выставила его вперёд и несколько раз пальнула в дверь.

— Дура! — заорал потерявший самообладание жиголо и выстрелил в том же направлении.

Что оставалось делать в данной ситуации? Два быстрых шага вперед и верная свинчатка, казалось, сама скользнула мне в руку, после чего с неприятным чмоканьем опустилась на затылок Константина. Один враг был повержен, зато его подруга уже поднимала пистолет. «Твою ж мать!» — успел подумать я, прежде чем она снова нажала на спуск.

Что было потом, помню плохо. Кажется, надо мной склонилась Елена, и я что-то пытался ей сказать. Затем, в комнату ворвались какие-то люди и принялись тормошить моё тело. А потом наступило небытие…

У вас когда-нибудь было ощущение дежавю? Вот и у меня до сегодняшнего дня нет. Первым лицом, которое я увидел, после того как очнулся, была до боли знакомая физиономия Никишки. На какой-то момент даже показалось, что мы снова в том сарае в Новосёловке и сейчас придут бандиты, но… под моей спиной была не сухая земля, а матрас на скрипучей кровати, а под глазом молодого милиционера отсутствовал фингал.

— Товарищ Семёнов! — чуть не подпрыгнул Никифор. — Наконец-то вы очнулись…

— Пить! — с трудом вырвалось из пересохшего горла.

Щедро наделённый чувством сострадания молодой человек тут же подхватился и побежал на поиски воды. Вернувшись через минуту с полной кружкой, он попытался облегчить страдания и, в общем, преуспел. То есть, я всё-таки напился, но большая часть живительной влаги попала не в рот, а на постель и бельё. Но это, в сущности, уже мелочь!

— Где я? — говорить стало явно легче.

— В больнице.

— Тогда ладно. Я уж подумал, что в аду, а тебя прислали в наказание. Не знаю, правда, за какие грехи…

— Загробной жизни не бывает! — убежденно заявил юный безбожник.

— Тебе-то откуда знать?

— А я вас тут охраняю, — проигнорировал мои слова парень. — Чтобы, значит, никакая недобитая контра или уголовный элемент не добрались.

Мысль о том, что моё бренное тело нужно охранять от мировой контрреволюции показалась мне настолько бредовой, что я опять едва не отключился, но потом в палате появились медработники и вернули нерадивого постового на его законное место.

Почтенного вида старичок с бородкой клинышком в белом халате и такой же шапочке некоторое время меня осматривал, потом показал палец, и спросил сколько их.

— Сам пошёл! — едва слышно ответил я.

— А теперь? — ничуть не смутился эскулап и показал два.

— Знак козы или победы, в зависимости от ситуации или культурных традиций.

— Больной всё ещё бредит! — вынес вердикт доктор и велел меня покормить и переодеть.

В ответ на это приказание в палате появилась рослая бабища с выправкой наполеоновского гренадёра и без всякой прелюдии стащила с меня сначала одеяло, а затем и рубаху с подштанниками. Казалось, вот-вот случится непоправимое, но затем она так же сноровисто меня обмундировала.