Темный силуэт охотника растворился вдали, стерся за белой дымкой. Ядун посмотрел на меня:

– Все не веришь? Что вы за люди?! В миру во все верите, хоть и видеть не доводится, а едва ступите на кромку – веры словно и не бывало! Говорю тебе – Шамахан это, и княжит в нем волханка.

– Скажи еще, что с нами Леший разговаривал! – огрызнулась я. Не со зла огрызнулась, больше со страху, что поверю Ядуну, подамся на хитрый обман, который понять не в силах…

– Не Леший. – Ядун устало поморщился. – Ведогон. Только чей – не разобрал. Верно, старый знакомец – шибко вольно болтает…

А если это правда? Если городище зовется Шамаханом, а человек, что нас встретил, – ведогоном, духом людским? Нет, невозможно это! Просто пока я под шкурами в волокуше лежала, верно, не полдня прошло, а поболее, и утянули меня Темные невесть куда… В глушь… Может, колдовской силой утянули. Чужак же болотников на Змее через воду перенес…

Выходит, далече Новый Город, и любый мой далече… А коли так – войду в этот Шамахан, переночую – люди везде люди, голодного и замерзшего не погонят, а завтра поутру вновь в путь соберусь. Мне сдаваться нельзя – ищут меня, ждут…

Я Ядуна звать не стала – сама пошла к стенам городища, по колено утопая в снегу и проклиная свою несчастную долю.

– Погоди! – Жрец догнал меня. – В Шамахане свои порядки – сделаешь что не так, набросятся ведогоны – в клочья разорвут.

– А тебе‑то что за печаль?

Гудение в голове не проходило, наоборот, от сумятицы и неразберихи громче стало. Хотелось остаться одной, поразмыслить над всем как следует. Мешал Ядун, путался под ногами.

– Мне велено тебя целой‑невредимой к Триглаву отвесть. – Он вскинул голову, уткнулся в меня жгучими глазами. – Я своему богу мертвечину и падаль не поставляю! Сберегаю тебя, дуру!

– Вот и сберегай, а не болтай попусту!

Ядун выкатил глаза – чуть не сжег ими, а все‑таки сдержался, спрятал злой взгляд, двинулся вперед меня.

Пусть считает, будто уберечь меня должен. Он из тех безумцев, что, умирая, долг свой исполнят, а мне в незнакомом месте защита ох как нужна! Да и шагать сквозь сугробы за ним легче – прокладывает путь, приминает рыхлый глубокий снег.

Я его болтовне о кромке и духах не верила, а все‑таки в Шамахан вошла с опаской – кто знает, что за чудеса нам судьба уготовила? Ладно, коли те чудеса добром обернутся, а ежели нет?

Только страшилась я зря. Стояли в городище избы – точь‑в‑точь Новоградские, и люди по своим делам точно так же спешили, и даже одеждой на словен походили. Показалось все дурным сном. Вот остановится сейчас предо мной какой‑нибудь знакомец, спросит:

– Где пропадала, красавица? Муж твой уж все ноги сбил, тебя разыскивая. – И спадет пелена с глаз, очнусь от наваждения…

Мимо, покачивая на плечах тяжелое коромысло, прошла молодуха, смерила Ядуна недобрым взглядом:

– Чего припожаловал, Бессмертный? Кого на сей раз привел? Коровью Смерть или другую какую болезнь неведомую?

Меня передернуло. Хуже нет, когда посчитают, будто ты Коровью Смерть несешь. У нас с такими бабами просто поступали – вязали да забивали насмерть, а то и сжечь живьем могли, чтоб уж наверняка истребить порчу. Хоть и жестоко это, а иначе никак с дурной болезнью не совладаешь. Земляной люд понять можно – они скотину поперед себя почитают, сами голодать будут, а Буренушку свою напоят‑накормят. Она им – спасение и от холода, и от смерти голодной. Потому и бьют Коровью Смерть люто – без жалости.

– Негоже этак гостей привечать, – отозвалась я в спину неприветливой бабе.