Нет, похоже, верно пришел…

Я приложил ухо к двери, прислушался. Уже голосили по дворам – меня сыскивали…

– Пошел прочь, говорю!

– Отстань, – отмахнулся я.

– Таишься? – заинтересовались из темноты.

– Помолчи! – Я обежал глазами клеть, силясь отыскать подпорку под дверь – на крайний случай.

У печи валялось большое корявое полено. То, что надо! Одним прыжком скакнул к печи, подхватил дровину.

– Мое! Положь, откель взял! Мое‑е‑е!!! – истошно заверещала из угла хозяйка.

Этак меня по ее воплям быстро сыщут… Я швырнул полено на пол, шагнул к заваленному шкурами полку:

– Рот закрой, ведьма старая! Не до тебя сейчас!

– Воры!!! Грабят!!! Убивают!!! – окончательно разошлась старуха.

Верно Чужак сказал – зла да сварлива эта Кутиха. Не хотел я ей зла чинить, да, видать, придется…

Шкуры оказались истертыми, легкими, их и стаскивать не пришлось – сами поехали грудой на пол, едва прикоснулся. Я уж и меч приподнял – стукнуть слегка бабку, чтоб не орала, а едва сползли они – замер. Давно никого мне жалеть не доводилось, на любого ворога мог руку поднять, ребенка, и того не пощадил бы дела ради, но то, что под шкурами лежало, не мог ударить!

Как жила еще Кутиха? Каким чудом еще светились огромные, совсем не злые глаза на страдальчески сморщенном лице?

– Уходи! Уходи! Уходи! – вновь завопила старуха, прикрываясь костлявыми руками.

Не мог я поверить, что живет она одна. Она ведь и печь растопить не сможет – помрет под тяжестью полена малого…

– Ты – Кутиха? – спросил недоверчиво.

– Уходи! Уходи! Уходи! – заладила она, скрючиваясь, и вдруг зашлась тяжелым надрывным кашлем.

Я этот кашель знал – помнил его с детства. Нередкой гостьей у нас в Приболотье была девка‑Верхогрызка, что одним поцелуем здоровенных мужиков в землю вгоняла. По весне, едва снег сходил, Сновидица по всем избам золу, из семи печей собранную, разносила. Бабы на той золе воду настаивали и все избы обмывали, чтоб не зашла ненароком в какой‑либо дом проснувшаяся после зимней спячки Верхогрызка. Сновидица же и говорила, будто девка эта – одна из Сестер‑Лихорадок, и будто обычному человеку она лишь в темноте видима, а ведунам да знахарям и днем является – тощая, высокая, в длинной, белой, без единого пятнышка рубахе. А еще она сказывала, что девка эта не всякого целует, а лишь ее испугавшегося. Мол, является она и начинает стращать человека по‑всякому. Того, кто выстоит, не струсит, она с миром оставляет, а того, кто испугается, – целует в лоб, а то и на спину влезает. После ее поцелуя чахнет человек… Поговаривали также, будто Верхогрызку тоже напугать можно – тогда заболевший и вылечится, да только у нас мало кто вылечивался, как ни стращала ее Сновидица…

– Чего же гонишь? – беззлобно спросил я Кутиху. – Ведь сама знаешь – помрешь скоро… Неужто одной отходить легче?

Бабка орать и охать перестала, сверкнула на меня шалыми глазами:

– Коли помру, значит, время мое за кромку заступать приспело! А тебе‑то какая с того печаль? Поди вон, покуда людей не созвала!

Будто кто на ее зов явится! Верхогрызка всех страшит – никто в ту избу не сунется, где она гнездо свила… Ори не ори – никто сюда не придет. Будто заранее догадывался волх о страшной болезни, в Кутихиной избе поселившейся… Будто?..

– Давно ли кашляешь, Кутиха? – поинтересовался я. Старуха смягчилась, пробурчала:

– Сколь живу – столь и кашляю…

Чужак… Знал о Верхогрызке, потому и сказал, что никто меня здесь искать не будет! А Кутиха бедой своей, небось, уже не одну жизнь спасла! Хорошо, что я ее мечом не стукнул…

– Уходи!

Поздно… Ежели приметила меня девка – за мной пойдет.