Кому глупая драка по сердцу? Лишь дурням и мальчишкам непутевым. Настоящая битва – вот удел воев. Да похоже, варяг иначе думал – желал отомстить за оскорбление, не прибегая к помощи своего ярла или нашего Князя. Его челядь напирала, подзадоривая друг друга воинственными выкликами, и, ощущая полное отсутствие азарта, я лениво ткнул рогатиной в ближайшего ко мне оборванного мужика.

«Докатились, – мелькнуло в голове, – по наущению варяжскому славяне со славянами дерутся. Может, и впрямь нет в нас порядку?»

БЕГУН

Варяжские прихвостни пытались взять нас измором. Ничего другого им не оставалось – бойцами они оказались неважными и, толпясь перед нами, лишь мешали своему хозяину. Он ругался, отплевывался, призывал на помощь наших и своих богов, но ничего не мог поделать с развоевавшейся челядью. Наскакивая на нас поодиночке, словно дворовые петухи, они получали отпор, еще больше горячились, толкались, потрясали оружием и, наконец, совсем затерли варяга за спины. Меня же волновали не они – Чужак. Не знаю почему, но мне казалось, он подозревал о нападении и неспроста ушел так рано невесть куда. А если действительно так, то в последний миг, когда уж и сил не останется, он вновь явится как спаситель. Вот, мол, полюбуйтесь – ничего вы без меня не можете.

И подумать о ведуне не успел, как он возник в дверном проеме.

Беляна закричала. Пока ошеломленные неожиданным появлением врага за спиной нападающие на нас мужики бестолково мялись на месте, ведун скинул с плеча суму, ту, что купил недавно, и громкой скороговоркой забормотал:

Не в велик день вы родились,

Да не тыном железным оградились,

Ни мать, ни отец вам – не родня,

Не высока высь, не сыра земля!

Как трава по ветру клонится,

Как с лебедкой лебедь сходится,

Так слова мои через край бегут,

Семерых из тьмы‑нежити зовут.

Да придите вы с острова Буян,

Перейдите вы море‑океян,

Поклонитесь мне, подчинитесь,

По моим словам появитесь!

Первым неладное почуял Славен. Рот у него округлился, рогатина беспомощно опустила опасные острия в пол. Наскакивавшие на него мужички сперва попятились, подозревая подвох, а потом по лицу поняли – сзади страшнее, чем спереди, и обернулись. Я завороженно смотрел на суму Чужака.

Из разверстой горловины медленно вытекал странный белесый дым, плыл, стелясь по полу, а потом, будто вьюн полевой, цеплялся за ноги наших обидчиков, тянулся белыми лапами к их лицам. Один из варяжских холопов отмахнулся от назойливого дыма, и тот, будто обретя вдруг собственную волю, уплотнился, на миг отлепился от него, и показалось – не дым это вовсе, а огромный белый человек с пустыми бесцветными глазами.

Лучины загасли, словно кто‑то невидимый задул их. А ведь весь бой горели…

– Кромешник! – пискнула Беляна.

После ее вскрика уже все наши обидчики принялись отмахиваться да отскакивать, лупя туманные тени чем ни попадя. Кто‑то завизжал дико, ненароком угодив под удар своего же дружка. Тот, не понимая, саданул еще раз и согнулся, получив в ответ увесистую плюху.

Дым сгущался, висел над нашими незваными гостями плотной пеленой, мешал им видеть.

– Этак они сослепу да с перепугу друг друга покалечат, – негромко шепнул Лис и ухмыльнулся. – А решат, мы побили…

Коли по воплям, из облака дымного доносившимся, судить, то верно он угадал – били враги наши сами себя… Может, и вовсе поубивали б друг дружку, да Чужак сжалился, толкнул дверь ногой, крикнул: «Бежим!» – будто сам одним из них был.

В бою крик совсем иначе слышится – коли один струсил и деру дал, за ним непременно еще пара трусоватых увяжется… А недруги наши, все как на подбор, храбростью не отличались – ринулись прочь, чутьем свободу ощутил.