– Ты делаешь мне предложение, Джино?

– Знаешь, мне кажется, что да.

– Я... удивлена.

– Ты удивлена? Что же, по-твоему, я чувствую в отношении тебя?

– Вот об этом я и хочу подумать на досуге.

– Подумай. Кто тебе мешает? Думай, сколько тебе захочется. Только ответ мне нужен прежде, чем я улягусь спать сегодня, – ведь завтра утром я могу и передумать.

Сьюзан мягко рассмеялась.

– Джино, ты неисправим!

– Да? Так воспользуйся этим.

– Я должна посоветоваться с семьей, с детьми...

– Ты можешь себе представить, чтобы я просил разрешения у Лаки?

– Не все так просто.

– А ты упрости – скажи» да».

– Да, – прошептала она.

– Что?

– Я сказала «да».

– Ух ты! Вот это да! – Он вскочил на ноги. – Я хочу сделать объявление! – Избранные гости замолчали и повернулись к нему. – Эта леди и я, Сьюзан Мартино и я, ф-фух! Ну, что вам сказать? Мы решили пожениться!

Теперь-то он обратил на нее внимание. В Димитрии Лаки нашла превосходного собутыльника. Конечно, ему далеко оставалось до Джино, но он обладал определенной аурой, а ей нравилась уверенность и властность мужчин в годах. К тому же Димитрий был странным образом привлекателен со своей шапкой густых серых волос, массивным носом и проницательными глазами. Чем сильнее она пьянела, тем привлекательнее он ей казался...

Папа Олимпии. В ее голове мелькают игривые мысли относительно папы Олимпии!

Он такой высокий, крупный мужчина. Джино гораздо ниже и приземистее. Внешне они – полная противоположность друг другу.

– Как чудесно! – воскликнула Лаки, кочуя с Димитрием от бара к бару.

Он пил как губка, но по нему нельзя было сказать, что он выпил хоть капельку чего-нибудь крепче лимонада.

Димитрий кивнул. Непонятно почему, но он получал удовольствие. Сегодня ночью Франческа Ферн пожалеет. И он лично проследит, чтобы она всю свою оставшуюся горькую жизнь не переставала жалеть. Никто не может безнаказанно динамить Димитрия Станислопулоса, а тем более дешевая потаскушка-артистка.

В три ночи они оказались в маленьком греческом кафе, в окружении закусывающих после трудового дня официантов и прочих поздних пташек. Димитрий поставил всем выпивку, а худощавый паренек играл на мандолине, естественно, тему из «Зурбы». Димитрий танцевал, балансируя тарелкой на голове, и смеялся так громко, что Лаки даже испугалась, что он сейчас подавится. Затем он разбил двадцать три тарелки подряд, вручил улыбающемуся хозяину тысячедолларовую банкноту, и по молчаливому согласию они с Лаки отправились в ее апартаменты.

На какой-то миг она почувствовала волнение, как юная девочка, не знала, за что хвататься, наливая ему выпить, затем ушла в ванную и приложила ко лбу холодное полотенце.

«Я веду себя как дура, – подумала она про себя. – Что происходит, в конце концов?»

Лаки вернулась в гостиную и предстала перед Димитрием.

Он назвал ее по имени, один раз и очень тихо. Затем, ни слова больше не говоря, он сильными, опытными руками снял с нее шелковое, нежное на ощупь, платье.

Лаки чувствовала себя как пловец перед прыжком в воду. В ней смешались чувства ожидания, восторга, готовности.

У него были крупные руки, длинные и сильные пальцы. Медленно он ласкал ее тело, пока его рука не наткнулась на крошечные трусики – единственную одежду, что она носила под платьем – и тогда он не спеша спустил их вниз, на бедра, на икры, на лодыжки...

Она стояла абсолютно нагая, в то время как он оставался одетым, лишь только ослабил узел галстука.