Ланарк был слишком взбудоражен, чтобы заметить слезы у себя на щеках. Он отвечал:

— Ты меня не знаешь. Моя фамилия не Toy. Ничего подобного со мною не было. Я некая банальность, которая все время страдает.

— Я тоже, но у меня есть мужество — мужество на все наплевать и ни за что не цепляться. Иди прочь! Разве ты не видишь, что происходит?

От плеча до запястья ее рука была усеяна серебристыми пятнами и звездочками. Ланарк не мог отделаться от ужасного чувства, что каждое его слово превратилось в такую отметину. «Доктор Ланарк уходит», — шепнул он. Панель открылась, и он пробрался в отверстие.

Кто-то поднял в палате штору, и в окне была видна грязная стена, с которой местами осыпалась штукатурка, обнажив кирпичную кладку. У Ланарка закружилась голова, и он едва не упал, но тут вспомнил, что покинул клуб, не съев ни крошки. Единственным утешением для него в институте оставалась здешняя противная, но подкрепляющая еда, потому он вернулся в ресторан. Там было почти пусто, лишь Озенфант сидел за своим обычным столиком, погруженный в беседу с двумя другими профессорами. Ланарк прошел к дальнему столику и дождался официантки.

— Есть у вас что-нибудь коричневое, сухое и рассыпчатое?

— Нет, сэр, но есть розовое, влажное и рассыпчатое.

— Мне четверть тарелки, пожалуйста.

Он приступил к еде, но тут у него под ухом раздался грубоватый, слегка неуверенный голос:

— Здесь свободно?

Ланарк поднял взгляд и увидел высокую девушку в комбинезоне цвета хаки. Она стояла, держа руки в карманах, и ела его глазами.

— Да-да, — отозвался он с облегчением.

Она села напротив. Рот, нос, брови девушки были ровными и красиво очерченными, как у греческих статуй; впечатление портил только тяжелый, выдающийся вперед подбородок. Вместо того чтобы развернуть свои стройные плечи, она сутулилась. Каштановые волосы были заплетены в неплотную толстую косу, которая свешивалась на левую грудь. Пальцы девушки то и дело проходились по косе резким движением. Она спросила отрывисто:

— Вы тоже ненавидите это место?

— Да.

— А что вам ненавистно больше всего?

Ланарк задумался.

— Манеры персонала. Знаю, им нужно быть профессионалами, нужна опрятность и порядок, но кажется, что они даже шутят и улыбаются, имея в виду профессиональные цели. А вам что не нравится?

— Лицемерие. То, как они изображают заботу о пациентах, а сами их используют.

— Но если они не будут пользоваться своими неудачами, они не смогут никому помочь.

Девушка низко склонила голову, так что Ланарк увидел ее макушку.

— Если вы так говорите, значит, вы не так уж ненавидите это место.

— Ненавижу. И собираюсь отчалить, как только найду спутника.

Она подняла взгляд:

— Я пойду с вами. Я тоже хочу отчалить.

Ланарк смутился.

— Спасибо, конечно, но… но… у меня есть пациентка, не очень обнадеживающий случай, но я не могу ее оставить, пока не вылечу или не буду знать, что потерпел неудачу.

Девушка произнесла недовольно:

— А известно ли вам, что здесь никого не вылечивают, только поддерживают тела в свежем состоянии, пока не понадобится топливо, одежда или еда.

— Еда? — встрепенулся Ланарк и уронил ложку на тарелку.

— Конечно! А чем, по-вашему, вы питались? Вы никогда не заглядывали в клоаку? Вам кто-нибудь показывал стоки под палатами губок?

Ланарк потер глаза стиснутыми кулаками. Ему хотелось, чтобы его стошнило, но розовая субстанция хорошо его подкрепила: он чувствовал в себе необычайные силы.

— Ни к чему здесь больше не прикоснусь! — горячо сказал он сам себе.