– Можешь обвинять меня в чем пожелаешь, Холод, но ты знаешь, что я не ревнив.

– Может, да, а может, нет, но что-то ты затаил, и это что-то касается нашей Мерри.

Дойл вздохнул – глубокий, почти болезненный вздох.

– Допустим, я думал, будто, заставив принцессу ожидать моего внимания, я интригую ее. Сегодня я увидел, что существуют разные способы потерять расположение женщины.

– Говори яснее, Мрак.

Дойл так и стоял на коленях в облаке своих волос, полуобнаженный, руки расслабленно сложены на бедрах. Он бы должен был выглядеть беспомощным или женственным – что-то в этом роде, – но не выглядел. Он казался будто вырезанным из первичной тьмы, словно одна из первых дышащих тварей, что явились еще до создания света. Свет блистал на серебряном кольце в его соске в такт дыханию. Волосы закрыли сережки в ушах, так что этот серебряный отблеск был единственным цветным пятном на его теле. От серебряного сияния трудно было отвести взгляд.

– Я не слепой, Холод, – заявил Дойл. – Я видел, как она смотрела на тебя в машине, и ты видел это тоже.

– Ты ревнуешь!

– Нет, – качнул головой Дойл. – Но у вас было три месяца, а ребенка нет. Она принцесса и будет королевой. Она не должна отдать сердце тому, за кого не выйдет замуж.

– Так что ты вмешаешься и завоюешь ее сердце вместо меня? – В голосе Холода было больше страсти, чем я когда-либо слышала, кроме как в постели.

– Нет, но я хочу быть уверен, что у нее есть выбор. Если бы я был более наблюдателен, я бы вмешался раньше.

– Ну да, и в твоих объятиях она позабудет обо мне, так?

– Я не настолько самоуверен, Холод. Я говорил, что сегодня я понял: есть много способов потерять сердце женщины, и слишком долгое ожидание – один из них. Если и существует шанс, что Мерри не влюбится в тебя или в Галена, то предпринимать что-то надо сейчас. Или станет поздно.

– А Гален тут при чем? – удивился Холод.

– Ну, если ты об этом спрашиваешь, то вовсе не я здесь слеп, – ответил Дойл.

На лице Холода отразилась растерянность. Наконец он нахмурился и покачал головой.

– Мне это не нравится.

– Твоего одобрения никто не ждет, – выдал Дойл.

Какой бы занимательной ни была эта беседа, с меня хватило.

– Вы говорите так, словно меня здесь нет или у меня нет права голоса.

Дойл повернулся ко мне с ужасно серьезной миной.

– Ты запрещаешь мне разделить с тобой постель этой ночью? – Он задал этот вопрос тем же безразличным тоном, каким заказывал ужин в ресторане или разговаривал с клиентами, словно мой ответ не значил ничего существенного.

Но я знала, что временами за этим нейтральным тоном скрывались чувства, которые можно определить как угодно, только не как безразличие. Этим способом он защищался от эмоций: относись ко всему так, словно оно ничего не значит, и, может, так оно и будет.

Я посмотрела на него, на размах плеч, на выпуклость груди с этим мерцающим проблеском серебра, на плоский живот, на линию, где джинсы пересекали его тело. Я никогда не видела Дойла обнаженным, ни разу. Он не разделял привычку двора к наготе, как и Холод.

Я перевела взгляд на Холода. Его серебристые волосы все так же были связаны в хвост, так что лицо было открытым и неприукрашенным, если что-то настолько прекрасное можно так назвать. Через руку свешивались пиджак и наплечная кобура с пистолетом. На лице снова была высокомерная маска, за которой он так часто прятался при дворе. То, что он почувствовал необходимость в маске здесь и сейчас, передо мной, ранило меня прямо в сердце.

Я хотела подойти к нему, обвить руками, прижаться к груди щекой и сказать: "Не уходи".