— Да. Я так думаю. Но, вытягивая сознание, лес теряет что-то свое. Так и должно быть: миф создается из объединения, как пламя возникает из искры и дыхания. Пламя означает изменение. Именно это мы и видим сейчас: тотемы изменились, домик смерти переполнен, терновник покрыл холм. Кто-то из моего мира идет сюда, и лес наклоняется навстречу ему, напряженный и нервный, щетинится силой. Ты видишь это? Чувствуешь?

— Нет. Только скогена.

— Это одно и то же. — Он озабоченно посмотрел на нее, спрашивая себя, может ли она понять. Однако она вся светилась. Вообще она схватывала идеи с потрясающей легкостью. — Скоген установил с нами контакт потому, что думает о нас. Значит он знает нас. Строго говоря, меня. Он установил бессознательную связь на очень большом расстоянии, и сама связь указывает на...

Он заколебался. Глаза девочки, широко открытые, знающие, выдавали восторг, который она чувствовала, углубляясь в секретный мир отца. Сегодня он использовал больше слов из своего языка силы — английского — чем раньше, и тщательно переводил их.

Но сейчас она ничего не поймет.

— Связь демонстрирует себя изменением мифогенетического ландшафта.

— А?

Он засмеялся.

— Чужеземец приближается. И духи животных забеспокоились. Они предвидят большие изменения.

— Почему ты так не сказал с самого начала?

Вторую ночь они провели в лесу, усталые и голодные, вплоть до раздражения. К территории тутханахов они добрались только к полудню следующего дня, и Уин-райятук увидел дальнейшие признаки изменения, дальнейшие свидетельства того, что скоген приближается. Земляной вал вокруг домика смерти стал слегка ниже. Даже форма его собственной хижины немного изменилась!

Посмотрев обратно, на лес, он заметил сломанные ветром дубы, пробившие стволом полог леса; их черные ветви торчали как черные конечности и рога.

Еще несколько дней назад их не было.

Мортен начала готовить еду — рыбу, которую она поймала, луковицы чеснока, которые собрал Уин, и, конечно, у них был большой запас свежемолотой пшеницы для крекеров. Уин-райятук отправился на верхушку холма и вошел в разлагающуюся загородку. Скоген с безжизненными глазами стал выше. В огромном стволе бурлила новая жизнь, он покрылся новыми ветками и листьями. Уин протянул руку и хотел сорвать один лист, но тут земля содрогнулась. Глубокий, вырубленный топором рот — черный и очень длинный — побелел по краям, как свежеободранная кора.

— Кого ты вызвал? Или он вызвал тебя? Я хочу знать. Я хочу знать, где находится источник силы...

Дерево не ответило.

Уин-райятук повернулся и какое-то время глядел на лес; ему очень хотелось вернуться в его холодные объятья. Он посмотрел на полукруг резных тотемов. Их глаза не хотели встречаться с его.

Он почти боялся входить в домик смерти, чтобы посмотреть, не изменились ли кости; но все-таки заставил себя и в первое мгновение не увидел никаких изменений. Потом глаза привыкли к темноте.

Ну конечно. В краиг-морне побывал мальчик и похитил кости из нескольких погребальных урн. И потревожил сохнувшие кости у входа. Однако он не коснулся останков женщины, которую когда-то называл «мама». На самых последних трупах остались следы зубов шакалов, но, похоже, Тиг их прогнал. Кровь запятнала пол и каменный нож.

Уин-райятук обыскал дом, потом вышел наружу и встал перед входом, держа в руке посох. За его спиной птицы влетали в место разложения и вылетали из него, но он ждал движения, которое должно было придти с другого направления.

И скоро понял, что Тиг незаметно прокрался в загородку. Он мельком увидел одежду мальчика: тот прятался за райятуком, которого тутханахи — как и люди до них — называли Морндун.

Посмотрев за тотемом Уин-райятук ударил посохом по каменной притолоке домика мертвых; знак, что он увидел ребенка.