Таллис, потрясенная представлением, несколько минут молчала; потом повернулась к Уинн-Джонсу.

— Они мои? Мои? Неужели их создала я?

— Мне так кажется, — неуверенно сказал старик. — Похоже они знают тебя. Что-то в тебе привлекает их. Во всяком случае Падубу. И они восхищаются тобой. Да, я склонен думать, что они возникли из пред-мифаго твоего сознания...

Удовлетворившийся самец заснул. (Таллис разглядела, что это Ива.) Колючая змея на его брюхе сворачивалась и разворачивалась, как в экстазе, слегка уменьшившись.

Внезапно появился Дух Дерева, держа в руке посох с головами. В слабом свете луны Таллис показалось, что он крутит посох, нанизывая на него какую-то вещь, пока, с треском, она не встала на место. Только тогда он успокоился и посмотрел на людей. И очень скоро Таллис перестала его видеть. Он стал маленьким деревом, лесной тьмой, шелестящей под слабым ветром. Только легкое подергивание левой руки выдавало его, этого зеленого человека, приближавшегося к зимней смерти. 

Таллис, взволнованная странным и жестоким событием, заснула с большим трудом. Проснувшись с первыми лучами рассвета, она через силу разлепила глаза и осмотрелась. Лес дремал, закутавшись в плотный туман. Все было тихо. Костер уже угас, только его запах смешивался с острым ароматом подлеска. Она посмотрела на даурогов, но те исчезли — или, во всяком случае, так ей показалось. В дальнем конце поляны выросла густая роща колючих деревьев; птицы, метавшиеся между их ветками, клевали красные и голубые ягоды, свисавшие с сучьев.

Внезапно взлетела маленькая птичка. Роща закачалась, зашевелилась и разделилась на шесть частей, у каждой из которых появились голова, руки и ноги.

В середине стоял Дух Дерева, в одиночестве; в руках посох с черепами, голова наклонена.

Дауроги занялись своими делами, так же настороженно поглядывая на Таллис, как и накануне вечером. Скатах зашевелился, сел и потер глаза; прищурившись на рассвет, он почесал бороду и тряхнул Уинн-Джонса, который зашептал во сне и начал плакать. Но у Таллис не было времени на старика и его печальные сны о потерянном достоянии, потерянном знании. Она глядела на Зеленых Джеков. Прошлой ночью их было шесть, одна ушла... но сейчас их опять шесть. Она узнала одну из женщин — Белую Березу, но сейчас была еще одна, и, как и у женщины из прошлой ночи, на ее груди и спине росли листья падуба.

И точно такие же красные ягоды. Она во всем походила на Падубу, но была заметно тоньше и менее женственна.

Пока старший даурог собирал орехи и ягоды, и раздавал их членам семьи, Падуба подошла к Таллис и растянула свой рот в подобие улыбки. Она потерла рукой о покрытый листьями живот и мягко развела зелень в стороны, как если бы распахнула складки юбки. Таллис чуть не вытошнило, когда она разглядела сверкающую пустоту, появившуюся на животе Падубы, через которую виднелись шишковатый позвоночный столб и ребра, походившие на полированные коричнево-красные палки. Дыру в животе наполняли разбросанные перья. Падуба взяла некоторые из них и разрешила им улететь, с наслаждением вытягивая мягкие губы. Серебряные клыки затрепетали.

Падуба избавилась от своего бремени из птиц, сообразила Таллис.

И таким образом освободилась. Она послала в лес новую жизнь и теперь опять стала пустой и молодой. Значит Дух Дерева вчера ночью повесил на свой посох не ее голову. Посмотрев на юного мага, Таллис увидела, что самый новый череп является маской с пустым лицом, грубо вытесанной из круглого и мокрого куска коры.

Он подняла к лицу Скогена и через глаза маски увидела, как Дух Дерева насмешливо и проницательно смотрит на нее. Он излучал мягкой зеленый свет, усики которого пронзали влажный рассветный туман, достигая полога леса наверху и земли внизу. Нежный свет омывал его, струился из него; деревья впитывали этот свет, как воду. 

Дауроги приготовились к путешествию.