Леонардо подвел Беатриче к южной стене трапезной, на которой должен был изобразить семейство Сфорца, вписав их профили во фреску Монторфано. В комнате не было очага, а тепло от горящих печек рассеивалось под высокими сводами трапезной.

— Слева я поместил фигуры вашего мужа и старшего сына в профиль. Смотрите, они стоят на коленях, словно принимая благословение от Папы и святого Франциска. Справа я напишу ваш портрет, тоже в профиль, рядом с младшим сыном. Вы будете находиться под защитой доминиканских монахов, которых бесподобный Монторфано поместил на своей фреске, нисколько не смущаясь тем, что Распятие происходило за тысячу лет до основания ордена, — объяснял Леонардо дрожащей от холода Беатриче.

Неужели он смеется над работой коллеги? Леонардо нажил себе кучу неприятностей, отказываясь прославлять своими картинами владельцев тугих кошельков. Фреска Монторфано содержала в себе все традиционные приемы современной живописи, которые отрицал magistro. Здесь был и пышный итальянский пейзаж на заднем фоне, и ангелы с разноцветными крыльями; демоны на плечах грешников и ангелы, которые что-то шептали в уши праведников; Папа со свитой священников; всадники-крестоносцы. Фреска Монторфано рождала в душе зрителя печаль, а произведение Леонардо делало его свидетелем грандиозной драмы.

— Мне нужно только набросать ваш профиль, — сказал Леонардо.

Подмастерья принесли ему листы бумаги разных цветов и размеров. Он молча отверг большинство, пока не остановился на том, который показался ему подходящим.

— А еще я должен нарисовать ваши руки, сложенные для молитвы.

Подмастерья снова взялись смешивать краски — вероятно, для того, чтобы Леонардо мог продолжить работу над фреской. «Не забыть бы упомянуть об этом Лодовико», — подумала Беатриче. На некоторых мольбертах стояли копии «Тайной вечери», другие были закрыты белым муслином. Один мольберт показался Беатриче особенно загадочным. Сидя в кресле, предложенном magistro, она не могла отвести глаз от белой ткани. Конусообразная верхушка маячила, словно призрак, так и побуждая сдернуть покрывало. Изабелла ни за что не упустила бы подобного удовольствия. Если бы сестра была здесь, она непременно попросила бы Леонардо снять покрывало, но Беатриче стеснялась — раз художник решил до поры скрыть свою работу, значит, у него есть на то причины.

Чтобы Леонардо мог сделать набросок ее сложенных рук, Беатриче стянула перчатки, обнажив бледные, холодные пальцы. Ей ведь только двадцать один — почему же кожа так сморщилась по сравнению с гладкой белизной муслиновой ткани? В трапезной было холоднее, чем в церкви, где Беатриче молилась о Бьянке Джованне.

— Ваша милость, у вас дрожат руки. Я попрошу монахов принести горячего бульона, — сказал Леонардо и вышел из трапезной, сочувственно поглядев на герцогиню.

Беатриче запахнула плащ и принялась прохаживаться по комнате, чтобы согреться. Ее неудержимо влекло к занавешенному мольберту. Ничего страшного не случится, если она тихонько поднимет край ткани. Если под покрывалом обнаружится очередной шедевр Леонардо, Беатриче напишет об этом Изабелле. Она уже решила пригласить старшую сестру в Милан, чтобы та присутствовала при рождении ребенка. Беатриче преподнесет Изабелле особый подарок. Сестра сможет позировать Леонардо — и не в промозглой трапезной, а в лучшей комнате Кастелло с самым теплым камином. Леонардо нарисует портрет Изабеллы маслом, как некогда портрет Цецилии Галлерани. Беатриче не станет просить об этом Лодовико, который сразу же начнет вычислять, чего потребует от Изабеллы взамен. Беатриче обратится к самому magistro. Теперь, когда сестры повзрослели и пережили горечь утрат, давнее соперничество казалось Беатриче невыносимо глупым. Подарить сестре портрет работы Леонардо — самое меньшее, что готова была сделать Беатриче ради Изабеллы.