Проснулся я только глубокой ночью на своих нарах, и переодетый в чистую одежду. Проснулся от жара, и от того, что мне зверски хотелось пить и есть. Желудок буквально сводило от голода. В зимовье было тихо, только потрескивание огня в печи создавало уютную атмосферу. Самое главное, я не слышал жалобного воя собак и завывания ветра, что в течении семи суток не давали мне спать.

Почти все полярники лежали в своих кроватях и только за столом, при свете тусклого ночника сидели трое: Арсений, Чарли и Игорь Паншин. Левая рука Игоря была перебинтована, очевидно Галицкий успел сделать ему операцию. Перед ними лежали наши находки: медальон с гербом Романовых, изломанный бинокль, револьвер княжеского офицера, личные документы и вещи тех погибших, у которых они оказались с собой. С каждого трупа мы старались брать хоть что-то, что могло бы помочь в их идентификации и опознании.

— Что будем говорить? — тихо спросил Паншин у Арсения. — Правду? Мы не нашли цесаревича и князя, но и выжить там никто бы не смог. Если бы не командир и Тупун, и мы бы не вернулись, а ведь мы в отличии от пострадавших и подготовлены были лучше, и снаряжение нужное имели, да и собаки у нас были. Без сомнения, там все мертвы.

— Скажем то, что видели, — Вместо Арсения ответил я, садясь на нарах. — Без всяких догадок. Мы нашли двадцать семь тел. Мы нашли следы их окружения. А их самих — нет. Это всё, что можно сказать.

Спасательная экспедиция дорого встала нашей команде. Из сорока собак, что мы брали с собой в поход, в живых осталось всего восемь голов. Из тех двенадцати, что дошли до зимовья, еще четверо псов так и не смогли оправиться от последствий похода и умерли в течении двух дней после возвращения. Мы потеряли двое нарт со всей упряжью, гору продовольствия для людей и собак, сожгли несколько десятков литров дефицитного керосина и спирта. Но самое главное, из строя на долго вышел Игорь Паньшин, а Ричард и я хоть и сохранили в целости все свои конечности, но тоже получили довольно сильные обморожения. Теперь, вместо тренировок и слёживания полюсной партии, я вынужден был лежать в постели восстанавливаться от последствий безнадежной спасательной операции.

Дни после возвращения тянулись вязко, как густой кисель. Лагерь жил своей жизнью, но прежнего беззаботного настроения уже ни у кого не было. Тела погибших матросов мы похоронили на берегу, сложив каменные насыпи над их гробами. Закапать в каменистый грунт мертвецов было невозможно. Теперь каждый раз выходя из зимовья мы видели эти два каменных холма и кресты над ними, в «Зимовье Александровское» появилось своё личное кладбище.

Привезенные нами из спасательного похода вещи мы тщательно упаковали и заколотили в ящики. Каждая личная вещь, каждый документ, каждая обрывочная деталь стала доказательством того, что экипаж «Полярной звезды» погиб без остатка. Теперь на нас лежала обязанность донести это до России.

Матрос Корякин быстро шел на поправку. Он был ещё мальчишкой — кожа натянута на кости, глаза огромные, как у загнанного зверька. Он как будто вычеркнул из памяти все ужасы, что с ним приключились с момента гибели императорской яхты, старался о них не говорить, а если кто-то спрашивал, то Максим быстро переводил разговор на другую тему. Лишь однажды он проговорился мне и Галицкому, когда ему делали перевязку и возникла необходимость повторно почистить рану. Мы ему дали в качестве обезболивающего стакан спирта.

— Я держался… до конца. Но всё зря… Я в ад попаду! — шептал он в пьяном бреду — Я не хотел его есть, честно! Меня Кирилл Петрович заставил! Он офицер, я не мог его ослушаться! Он сам Борьку на куски порезал, когда он дышать перестал, и нам мясо раздал! А сам не ел и умер! Это его бог наказал!

— О чём это он⁈ — Галицкий поднял на меня ошарашенное лицо — Это то, о чём я думаю⁈

— Никому ни слова Семён! — Я вытер рукавом медицинского халата, вспотевший лоб — Молчи об этом, иначе зря мы парня спасаем.