Нансен поблагодарил коротко, без лишних слов. Они с людьми тут же принялись чинить нарты, привязывать груз и запрягать собак. Вид у них был усталый, измотанный, и… виноватый. Они нуждались в помощи, но принимать её от конкурента, который оказался подготовлен лучше не хотели. Тем более они понимали, что сейчас я фактически сокращаю шансы на выживание своей команды, чтобы спасти их.

Мы сидели вместе почти час. Собаки, улёгшись рядом, больше не тявкали — словно тоже признали чужаков за своих. Когда норвежцы немного отошли от усталости, мы уже не чужими людьми смотрели друг другу в глаза, а как будто старыми товарищами, встретившимися в самой глухой пустыне мира.

Мы проводили их взглядами, пока они уходили по нашему следу в сторону полюса. На белом плато их фигуры быстро стали точками и растворились в мареве.

— Сгинут, — тихо сказал Арсений. — Керосина у них с нашей канистрой на две недели, а дорога займёт куда как больше времени.

— Может и так, — ответил я. — Но теперь это их выбор. Мы сделали, что могли.

Мы снова запрягли собак и двинулись дальше к перевалу. Сзади оставались снежные гурии и два разных флага, русский и норвежский, отметившие место встречи наших экспедиций, а впереди — длинная дорога домой и новые заботы, которых у нас неожиданно прибавилось.

На ночном привале я, свалив на спутников все дела сел за расчёты. По всему выходило, что рационы как наши, так и собак придётся сокращать, а воды греть меньше. Теперь примусы можно разжигать только один раз в день, то есть мы остаёмся без горячего завтрака. И при всём при этом, нам надо наращиваться темп, ускорятся, а значит проходить мимо уже готовых лагерей, и строить новые. Теперь только от нашей скорости зависит судьба всех трех экспедиций. Если мы сумеем идти быстрее при меньшем потреблении калорий, то на середине пути и возле спуска на ледник у нас появятся излишки как керосина, так и провианта, и можно будет выполнить свое обещание, оставив их Нансену и Адамсу.

Я закончил с цифрами и позвал остальных.

— Слушайте кратко. С сегодняшнего дня: примус один раз — вечером. Утром пьем с вечера заготовленную воду — и пошли. Рацион людской — минус четверть, собачий — минус пятая часть. Экономим керосин, ускоряемся. Через два перехода делаем малый склад для норвежцев и англичан. Делаем метки, чтоб издалека виден был. В гурий — записка: курс, расстояния до следующей иглу и до ближайшего большого склада.

Никто не спорил. Все и так понимали, куда нас может загнать эта благотворительность.

На следующее утро ушли раньше обычного. Снег плотный, ветер в спину — шли быстро. К полудню один из полозьев у нарт Ричарда стал грести снег: скололось железо на пятке. Перевернули нарты не разгружая, для ремонта, потеряли сорок минут. Зато после ремонта пошло ровно.

Первый «норвежский» склад мы оставили у нашего старого гурия. В снежную пещеру, вырытую в пирамиде положили четверть ящика пеммикана, полкирпича сухого какао, банку жира, один литр керосина во фляге из-под воды. Сверху — дощечка от ящика с насечками и надписью: «До ледника — четыре перехода. Дальше по меткам. Русские». Рядом воткнули палку с тряпкой — сытник от запасной куртки, яркий, не промахнёшься. Ушли не оглядываясь.

К вечеру наст пошёл волнами. Плато дышало, как бывает перед падением температуры. Ночёвку сократили: иглу не строили, легли под двойной брезент между нартами, стены из снежных кирпичей — по колено. Спали плохо: собаки беспокоились, тянулись к людям. Утром у двух кобелей кровило из носа. Дали им жира, обрезали упряжь покороче, чтобы меньше тянули.

На спуск к леднику вышли в середине дня и даже не остановились на ночевку, чтобы перевести дух. Заложили возле спуска ещё один маленький склад, забив двух собак и оставив их туши вместо провианта, после чего немедленно пошли вниз.