Потом мы узнали подробности этой трагедии. СБ, выскочив из облачности на хорошую погоду, набрал высоту и уже в виду берега взял курс на аэродром. Неожиданно появились два «мессера» и атаковали его с хвоста. Начался бой. Макаров и радист–стрелок отбивались из пулеметов, но пушечные снаряды истребителей подожгли самолет. До берега было не дотянуть — пожар охватил левое крыло. Решили сесть на лед. Еременко предупредил, что лед тонок и не выдержит и чтобы все приготовились, как только он сядет, немедленно покинуть самолет. Однако лед проломился сразу, как только машина коснулась его, и тут же ушла на дно. Только одному Макарову удалось выбраться на лед. Он уже замерзал, когда его подобрали моряки и доставили в госпиталь.

Шел к концу второй месяц наших полетов. Через Лалоту, контролируемую немецкой авиацией, по еще не совсем окрепшему льду, была проложена дорога для автотранспорта. Тоненькая нить, связывающая осажденный город со страной, настоящая «дорога жизни». Дорога жила и боролась, ощетинившись зенитными пулеметами и орудиями, несмотря на все усилия фашистов прервать этот единственный путь, по которому текли в город продукты питания и свежие воинские силы, а обратно — раненые и дистрофики. Часто, летя параллельно этой ледовой трассе, мы видели, как рвали и переворачивали лед немецкие бомбы, и машины исчезали в пучине, а люди барахтались в месиве битого льда. Поверхность озера — это не поле и не степь. Там можно зарыться в землю, в блиндажи, в щели, в окопы. Здесь же хрупкий, как стекло, лед взламывался под бомбами, а «мессеры» гонялись даже за отдельными автомашинами. Но, несмотря ни на что, караваны шли и шли, обтекая разбитые участки, пролагая новые пути, на ходу отбивались от стервятников.

После всего увиденного, полеты наши нам казались безопасными, и мы с удесятеренной силой продолжали работу. Теперь мы ходили даже в ясную погоду без сопровождения, с целью маскировки использовали все неровности рельефа, надо льдом озера — жались к линии фронта финнов, где меньше было истребителей. Но немецкие летчики уже хорошо заприметили нашу машину. Сбитый нацистский пилот на допросе сказал, что за уничтожение этого самолета командование назначило приз — месячный отпуск в Германию. Мы посмеялись, правда, невесело, но на наши полеты это не повлияло. Меняя часы вылета и пути подхода к ленинградскому аэродрому, нам удавалось избегать встречи с истребителями. Главным же нашим преимуществом было умение летать в нелетную погоду. Эту высшую академию полетов мы прошли в Арктике.

Часто летчики–истребители, опытные и обстрелянные бойцы, давно открывшие счет сбитым ими фашистским машинам, нас спрашивали:

— Как вы не боитесь летать на вашей «лайбе»? Это же летающая мишень.

— А вы? Когда врезаетесь в стаю стервятников, превосходящих вас, разве боитесь?

— Но мы на боевых самолетах! К тому же мы — солдаты! И война, в конце концов, наше рабочее место!

— Мы тоже солдаты. Как и те водители автомашин, которые идут по «дороге жизни»…

— Но почему вы не пересядете на боевую машину? У вас колоссальный опыт полетов в сложных погодных условиях, а теперь и фронтовой. Какой бы из вас получился отличный экипаж дальнего ночного бомбардировщика!

Здесь мы растерянно улыбались и, чтобы нас поняли, рассказывали историю побега на фронт нашего бортмеханика Николая Кекушева. «Стружка», снятая в Политуправлении Главсевморпути, уменьшила его вес на три килограмма, как подтвердила летная медкомиссия.