— Подкрепись. Тебе еще долго не спать. Ну, ладно, я пошел отдохнуть. В случае чего, толкни.

Спать мне не хотелось, устали тоже не чувствовал, но было какое–то странное состояние. Словно тело и мысли существовали отдельно друг от друга. Выпитый горячий, добротно сваренный кофе быстро снял это ощущение, но вызвал другое: страшно потянуло на сон. Считают, что кофе лишает сна. На меня, да и на многих коллег, его действие обратное. Часто, после длительного полета, когда на отдых оставалось до очередного вылета пять–шесть часов, а сон не шел, мы пили чашку–две крепкого кофе и быстро засыпали. Очевидно, кофеин успокаивает взбудораженные полетом нервы и, наоборот, возбуждает их при нормальном состоянии.

Самолет подходил к мысу Желания. Было утро 22 июня. Безбрежным парчовым покрывалом раскинулся океан. Яркое солнце, кофе, уют кабины, теплой и светлой, чувство, что идем на юг к Большой земле — все настраивало на благодушие. Насвистывая песенку Хренникова из «Много шума из ничего», где утверждалось, что «толстосум за пять жемчужин с самой лучшей девкой дружен», Терентьев, в тельняшке, пестром платке на шее, уселся рядом с Макаровым.

— Включи репродукторы, дай послушать «Последние известия», — попросил он.

— Да не могу, Валентин! Слушаю погоду побережья. Будет мешать приему сводок.

— Кому нужна твоя погода! Самолет наш всепогодный, не все ли равно, дождь или снег, туман или ясно! Сашок, друг, включи известия! Чем там живет земля наша?!

— Ну, хорошо, вот сейчас приму сводку Мезени, а потом дам в репродукторы,

— Кулак ты, Саша! Слушаешь один всякую ерунду, а нам…

— Стоп! Помолчи! — вдруг крикнул Макаров, побледнев, вскочил с кресла и, прижимая наушники к вискам, как–то странно стал раскачиваться.

— Саша, Сашок, ты что? — испуганно говорил Валентин, пытаясь усадить его в кресло. Макаров резко оттолкнул его рукой и продолжал стоя слушать.

Я сделал знак Валентину не мешать, но он уже сам понял, что передается что–то чрезвычайное, ибо вывести Макарова из состояния покоя было делом невероятным даже тогда, когда отказывали в полете моторы и мы снижались в штормовой океан.

— Война… с Германией! — срывая наушники, крикнул Макаров. — Нам приказ прекратить разведку и немедленно следовать в Джарджан!

— Как с Германией? А пакт… Может, провокация? — бледнея, спросил Черевичный.

— Читай, вот шифровка от штаба морских операций. Прочитав короткую шифрограмму, Иван протяжно свистнул.

— Какое вероломство, ну и сволочи! Поплатитесь же вы за это, коричневая нечисть! — Швырнув радиограмму, тихо спросил: — Курс и сколько часов идти в Джарджан?

— Курс сто двадцать восемь градусов, идти при среднепутевой двести около девяти часов. Запасной аэродром — река Хатанга у одноименного поселка.

— Многовато. Придется идти на малом наддуве и оборотах.

— Дотянем и без этого. В баках горючего четыре тысячи литров. Жаль, что Виктор угомонился, спит» а то бы он стал спекулировать своей «заначкой».

— Это я — то сплю? Кто сказал, что Чечин спит во время войны? — в узком люке, сложившись пополам, стоял Виктор. Войдя в штурманскую, он вытянулся и с лукавой улыбкой доложил:

— Товарищ командир, в баках не четыре, а пять тысяч!

— Ото! Ничего себе «плеснул сто — двести литров лишнего».

— Так точно. Двести литров, а восемьсот — остаток от прошлой разведки!

Мы не могли не рассмеяться на бесхитростное лукавство Виктора, но смех наш был безрадостным.