На спящей барышне Июль были минимальные белые трусики, явно не отечественного фасона 50‑х, и короткая маечка, практически не скрывавшая ее едва обозначенную грудь. Больше Имант ни о чем не позаботился, видимо, по полной невинности души. Ноги, ноги, ноги… Если бы сама Ким Бэссинджер увидела ларочкины ножки, она бы до конца жизни появлялась на люди исключительно в широких брюках. Сам Имант выглядел свеженьким, как муромский огурчик в утренней росе.

– Добился, чего хотел? – тихо спросил я.

Гибкие руки красноречиво обвивали его шею.

– Дим, – сказал он, глядя поверх русой макушки, – у меня уйма недостатков, но я лучше, чем ты обо мне думаешь. Не хотелось бы тебя разочаровывать, но… – он ухмыльнулся, – я проделываю это каждый год, меняя лишь предлоги.

– Не надоедает?

– У меня короткая память, – ответил он почти с вызовом.

– А она тебя любит?

– Говорит, что нет… – он скосил глаза на макушку возле своего подбородка. – Но… ты бы поверил?

– Для этого надобно знать русские сомнения русских баб! – воскликнул я, развеселившись. – Они гадают о своих чувствах после двадцати лет брака и пятерых детей! И потом, если леди говорит «да», то это не леди. Эй, погоди! А Ключ? Ты про меня забыл?

– Забыл, – честно сознался Имант. – И, по правде говоря, не только о тебе. Этот мир заслужил толику хорошей погоды. Будь любезен, подержи…

Ничтоже сумняшеся, он брякнул мне на руки свою драгоценную ношу и легко сбежал по деревянной лестнице вниз. Глянул наземь, вверх, по сторонам, сунул четыре пальца в рот и засвистал что есть мочи, по‑хулигански или разбойничьи.

Спугнутые тучи прыснули в стороны, как застигнутые мыши, солнце ворвалось в образовавшуюся прореху, обрушив на Первого Принца Лета целый водопад золотого света. Только теперь я вспомнил, насколько он могущественный волшебник. Но это было еще не все!

Распахнулись Врата в июнь: слепящий тамошним светом прямоугольник, и в них потянулись, проскальзывая оттуда сюда, его пышногрудые крутобедрые соблазны. Отстраненной частью своего сознания я подумал, что вижу массовую эмиграцию обитателей пляжного июня как заключительный акт агрессии, замысленной златокудрым бронзовым богом. они невозмутимо миновали меня, неся на головах скудную поклажу и покачиваясь на ходу. Поток их был бесконечен, монотонен и неостановим, как океанский прилив. Афродита, спозаранку хлопотавшая на кухне, закричала и замахала на них полотенцем, но тщетно. Просачивались, покидая июнь и ничем не проявляя исконной вражды, поклонники «Пепси» и «Кока‑колы», и футбольные фанаты, сопровождаемые звуками трещотки и криками «оле!», подергивающиеся в диковинном танце и несущие в июль свои татуированные тела. «Пятая колонна» громко ойкнула из окна и помчалась следом, размахивая оранжевым бикини.

– Эй! – окликнул я Иманта. – А ты не боишься, что в отместку она устроит тебе черемуховые холода?

– У меня пусть делает, что хочет, – великодушно сказал Имант, возвращаясь на веранду. – Я ей гамак повешу.

– Ключ, – напомнил я.

– Ах да, Ключ. Что же делать, я не могу взять его без разрешения. Лара… Ларочка, отпустим Диму? Можно, я возьму Ключ?

Не открывая глаз, она пробормотала что‑то неразборчивое, нежное, где упоминалось его имя, и что всеми присутствующими было истолковано как определенное согласие.

– Август с Сентябрем вообще поженились, – в воздух сообщил Имант. Объединили свои миры и царствуют вместе без проблем, не разбери поймешь кто где.