– Ну, в общем, я – все, – вымолвил Вегар, переминаясь с ноги на ногу: большой, неуклюжий, неуместный. Уж не чаял, видно, вырваться из‑под ее рентгенновского взгляда. Королевским взмахом руки Палома отпустила его. Я остался стоять, как бактерия под микроскопом. Тезка дочери Пикассо. Палома – «голубка».

Сесть она мне не предложила, и некоторое время мы молчали, причем она явно не испытывала никаких неудобств. Я даже заподозрил, что она обо мне забыла. Однако это оказалось не так.

– Расскажите, – предложила она, – как все случилось.

Попутно размышляя, я выложил ей отредактированную на ходу версию случившегося. Вопреки теплившейся во мне надежде, она тоже не поспешила назвать мне географический регион. Вместо того, чтобы отправить меня топать своим ходом в расчете на милицию, все как один местные хозяева предпочитали передавать меня из рук в руки. Горький житейский опыт свидетельствует, что в экстремальных обстоятельствах блатной путь результативнее и надежнее, а потому я смирился.

– М‑да, – протянула она спустя минуту или две после того, как я замолчал. Должно быть, придерживалась известной китайской мудрости насчет торопливого зайца, у которого пятки в помете. Сорок лет, мстительно подумал я. Стервы полностью выспевают приблизительно к этому возрасту.

– Это, разумеется, Норна, – продолжила она. – С нею и разберетесь, если дойдете до конца.

Жалкое зрелище Вегара, мнущего в ручищах лыжную шапочку, все еще стояло у меня перед глазами, а потому в отношении нее я был настроен весьма агрессивно.

– Не могу сказать, – начал я, – как я ему, – кивок на дверь, благодарен…

– Да, – сказала она. – Парадоксально, но факт. Вопреки, а может, именно благодаря суровости своего сезона, Январь – добрый и отзывчивый бог. Ничто не должно доходить до абсурда.

– Кто? – ошеломленно переспросил я.

Она поглядела на меня искоса и не сочла нужным повториться.

– Он не представился? Предоставил мне делать это? – она усмехнулась, переплетя на коленях длинные пальцы в ярком лаке. – После столь продолжительного знакомства я и не подозревала в нем чувства юмора.

Мне казалось, что в ее интерьере Вегару явно было не до чувства юмора. Вспомнилось, какая ему выпала суматошная ночь. Элементарно забыл между телятами и гномами. Да и я, скорее всего, ему бы не поверил. С чего это я должен верить во всякий мистический бред?

Однако имидж Паломы исключал любое проявление недоверия. Наверное, потому, что в ней не было и искры юмора.

– Леди… Февраль? – озарило меня.

Она равнодушно кивнула. В иное время в ином месте я преисполнился бы гордости за свою догадливость: недаром говорят, мол, программист способен править миром! По крайней мере, своим, виртуальным миром – точно. Но сейчас я был растерян настолько, что даже не порадовался. Отчетливо понимал только, что логика в моей ситуации – лоцман никудышный.

Однако математиков недооценивают. Имея в своих руках самый гуманитарный из всех технических инструментов, из всех «физиков» мы самые лиричные. Наши головы похожи на старый жесткий диск. В них, в своих ячейках памяти, хранится, ожидая своей очереди, масса на первый взгляд ни к чему не пригодных сведений. Неужто же я на каждое время года стихотворной строчки не подберу? Тем более, февраль…

– Февраль,

вдохновенно начал я,

достать чернил и плакать, писать о феврале навзрыд…

Она расслабилась в кресле.

– Ах, – сказала она, – вы понимаете.