И только когда он убрал руку, чтобы снять с нее рубашку, она смогла заговорить.

– Милорд, – выдохнула она, – епископ Шрусбери…

Оторвавшись от ее груди, Эрик накрыл ее рот рукой и покачал головой:

– Тише.

– Но…

– Нет, я не стану больше слушать ту ерунду, что говорил Шрусбери.

– Но…

– Нет, – твердо повторил он. – Я знаю мнение церкви о наготе. И я также знаю ее мнение о брачном ложе. Мне не нужны поучения ни от тебя, ни от Шрусбери.

Розамунда смотрела на него во все глаза, не находя никаких доводов. В этом не было смысла; ведь он только что признал, что знает мнение церкви. И бесполезно было повторять ему это. И что же теперь делать? Епископ ясно сказал, что наслаждение в постели опасно для ее души, однако же отец велел подчиняться упрямцу, которому, похоже, нет дела ни до ее души, ни до своей собственной.

Мысли Розамунды разбрелись, а Эрик вдруг взял ее за руку и потянул, вынуждая сесть. Затем он велел ей встать на колени, она подчинилась без разговоров, но все же накрыла его руки своими, пытаясь остановить, когда он стал поднимать рубашку. Она ничего не сказала, только смотрела на него полным мольбы взглядом.

Эрик, заметив выражение ее глаз, почувствовал, что терпению его приходит конец, но решительно взял себя в руки.

– Розамунда, ты помнишь свои клятвы во время венчания?

Она удивленно заморгала и тоже несколько успокоилась.

– Да, конечно.

– Конечно. – Эрик неторопливо кивнул. – А разве среди них не было клятвы повиноваться мужу?

На ее лице вновь появилось выражение настороженности. И хотя ей явно не хотелось признавать этого, она кивнула:

– Да.

– А если бы я приказал тебе позволить мне снять с тебя рубашку, чтобы выполнить твою клятву перед Богом и людьми повиноваться мне, тогда ты позволила бы мне, да?

Она нахмурилась, немного подумала и кивнула:

– Да, милорд. Поскольку я поклялась перед Богом и людьми повиноваться вам, то позволила бы.

– Ну тогда я приказываю разрешить мне сделать это.

Розамунда колебалась всего одно мгновение, а потом убрала руки. Она была молчалива и неподвижна, пока он поднимал рубашку, обнажая бедра, потом талию. Когда он задержался у ее груди, она подняла руки, чтобы он мог снять рубашку через голову, но он вдруг словно передумал. Вместо этого он наклонился и припал губами к тому же соску, который ласкал через ткань. Рубашка внезапно упала, накрыв его с головой, когда он обхватил Розамунду за талию и стал целовать одну грудь, свободной рукой зажав другую.

– О Боже! – Розамунда словно молилась. Пальцы ее сжались, и ногти впились в ладони. Она пыталась бороться с внезапно нахлынувшими чувствами. Но тут Эрик пошевелился, раздвинул коленом ее ноги, и Розамунда решила, что уже можно не волноваться о том, что она попадет в ад. Что может быть хуже боязни испытать дарованное тебе наслаждение? Зажмурив глаза, она снова стала молиться, когда губы Эрика прикоснулись к другой груди, а рука проникла между ног. Ее глаза широко открылись, когда он нашел чувственный бутон. Она еще глубже вонзила ногти в ладони и стала кусать губы, чтобы не податься навстречу его руке, но уже ничего не могла поделать с жаркой влагой, вызванной его ласками.

Эрик присел на корточки, и его лицо оказалось на уровне ее груди.

Розамунда снова закусила нижнюю губу, произнося про себя Иисусову молитву. Это была отчаянная борьба со сладостной пыткой, которой он подвергал ее. Своими жаркими ласками он разбудил в ней огонь, грозивший спалить.

Когда она уже решила, что больше не вынесет, он, запутавшись пальцами в ее волосах, запрокинул ее голову и жадно припал к губам.