– Дики, со мной случилось нечто ужасное.

– Это значит, что вы, судя по всему, влюбились – и влюбились по уши. А когда влюбляются по уши – добра не жди.

– Дики, поверьте, мне не до шуток.

– Поздравляю, малыш. Это и вправду очень вкусно. Я могу вам чем-то помочь?

– О, Дики! Вы не представляете, как все сложно.

– Помилуйте, да кто же он? Извозчик, рыбак? Лакей? Или, Боже упаси, поэт?

Она принялась рассказывать ему свою историю. Конечно, не все, а только то, что сделало бы ложь похожей на правду. Она полностью доверяла Дики, но была еще недостаточно уверена в себе и немного стыдилась своего прошлого. Она не стала еще той знатной дамой, которая может позволить себе роскошь признаться в том, что вышла из простонародья. Она тщательно продумала историю и надлежащим образом изложила ее, великолепно скрывая свою нервозность. Впрочем, Дики, похоже, принял все за чистую монету. Единственное, что немного смущало Анетту во время рассказа, это тукан. Птица пристально, с выражением крайнего сарказма смотрела на нее, наклонив голову набок: Анетту не покидало ощущение, что еще немного, и тукан начнет ухмыляться.

– В жизни не видела я такого благородного лица, такого гордого взгляда, такой мужественной красоты… В рубашке, с пистолетом в руке, он выглядел в высшей степени романтично. Он чем-то походил на лорда Байрона, что висит у вас в библиотеке. Казалось, еще немного, и сердце мое остановится. Я сразу поняла, что он не грабитель и не станет вести себя вульгарно. Что мысли, скрывающиеся за этим бледным челом и ясным взором, благородны и вдохновенны, и другими быть не могут…

Глендейл, намазывавший ломтик хлеба маслом, поморщился.

– Все же это поразительно, – сказал он с легким раздражением. – Всякий раз, когда женщина испытывает к мужчине физическое влечение, она утверждает, что ее пленила его душа, или, вернее – будем современны, – его интеллект. Даже если он не успел произнести ни слова, умного или глупого, – как, вероятно, в вашем случае, – не говоря уже о том, чтобы открыть вам свою душу… Путать физическое влечение с духовной любовью – это то же, что смешивать политику и идеализм: очень скверная привычка. Ну и что же случилось потом? Я имею в виду, кроме того… того обычного, что, надо думать, случилось и чем вы, похоже, остались чрезвычайно довольны.

– Дики, прошу вас, не будьте циничны. Я этого не выношу. Я забинтовала его раны… О! Да! Я забыла вам сказать, что он был ранен.

– Не так уж серьезно, я полагаю, – усмехнулся Глендейл. – Ровно настолько, чтобы это сделало его неотразимым.

– Затем я несколько дней прятала его у себя в номере. Мы безумно полюбили друг друга. Потом я с неделю не видела его. И сейчас я так боюсь, чтобы он опять не сотворил какой-нибудь глупости.

– … К примеру, ограбил дом этого идиота Родендорфа.

– Откуда вы знаете?

– Из газет.

– Дики, я хотела бы ему помочь.

– Что же вам все-таки известно о нем? Кроме тоге, что он неотразим?

– Я думаю, что он, к несчастью, анархист.

– Неужели?

– Впрочем, он, кажется, очень знаменит. Его зовут Арман Дени. Вы никогда не слышали о нем?

Впервые за все время разговора Глендейл выразил некоторое удивление и даже слегка оживился.