Арман лежал на кровати, глаза его были закрыты: он словно ждал возвращения своего тела. Она не осмеливалась разглядывать его чересчур откровенно: некоторую неловкость она все-таки испытывала. Но она знала, что ее одобряют и поддерживают, и это придавало ей решимости, так же как сжигавшая ее страсть и гнев, присутствие которого она ясно ощущала в каждом ударе своего сердца.

Сэр Перси Родинер вдруг очень странным образом изменился в лице: он стал похож на пошляка. Он хитро прищурил один глаз, улыбнулся почти циничной улыбкой, намекавшей на большой опыт и в жизни, и даже в обращении с женщинами, и сказал тем излишне самоуверенным тоном, каким еще невинный юноша спрашивает: «Сколько?» у своей первой проститутки:

– Короче, вы сдали его в полицию.

– Не будьте же таким идиотом, Перси, – сказала Леди Л. – Подумайте, какой скандал… Он бы все рассказал, и от меня бы ничего не осталось. Помню, я пребывала в странном возбуждении, а также испытывала очень новое для себя ощущение – ощущение необходимости выполнить свою миссию… Во мне впервые как бы просыпалось чувство гражданского долга. Помните, это была эпоха первых выступлений суфражисток, и я уверена, когда станет известно, что я сделала, мое имя окажется в учебниках истории в одном ряду с первыми феминистками Англии…

– Эти бесценные полчаса могут дорого мне стоить, – сказал он.

– Было бы безумием уходить именно сейчас, – сказала Леди Л. – Тебе нужно остаться здесь дня на два, на три. Никто не осмелится шарить в моем павильоне. Это немыслимо. Да и ключ только один. Нужно, чтобы улеглись страсти. В полиции считают, что ты уже далеко. Когда все успокоится, ты спокойно уедешь поездом в Уигмор. Это единственное решение.

Он раздумывал, поигрывая розой.

– Вполне логично, Анетта. У тебя поистине трезвый ум.

– А как же иначе. Ведь ты только и делал, что хвалил мою логику и чистый разум.

Он рассмеялся, нежно провел розой по своему подбородку:

– Браво.

– Теперь я тебя оставлю, милый. Не хотелось бы, чтобы мое отсутствие заметили. Мне нужно пойти посмотреть, что там творится. До завтра… Ни о чем не беспокойся. На этот раз все будет хорошо, я уверена.

– Я тоже. И потом, ты знаешь… – Он пожал плечами. – Моя жизнь, твоя жизнь, наша жизнь… В таких людях, как я, никогда не будет недостатка… Возможно, я и не увижу торжества моих идей, но так ли, уж важно тому, кто бросил семя, присутствовать на сборе урожая? Важно, чтобы собрали урожай. И его соберут.

Леди Л. вздрогнула. Он был прав. В таких, как он, никогда не будет недостатка. И урожай будет собран. Сколько миллионов голов? Грядущий XX век, несомненно, стал веком жатвы.

– Верно, – согласилась она. – Мы не в счет. Двоих потеряешь, приобретешь миллиард. В одном только Китае их, кажется, триста миллионов. Нет сомнений, урожаи будут неслыханно богатыми…

Голос ее дрожал. Она мгновенно отвернулась, чтобы он не увидел ее слез. «Да, действительно, слезы – это женщины легкого поведения, – подумала Леди Л., поднося к глазам носовой платок, – и шестьдесят лет иронии, ледяного юмора и Англии так и не научили этих грязных девок сдержанности». Она помнила, как та бедняжка Анетта еще немного боролась, быть может, даже колебалась… Но другого выхода у нее просто не было. Она не могла спасти мир, но помочь ему хоть немного она все же могла.