Поэт-Лаурет испуганно посмотрел на нее.

Пиковые дамы на ширме продолжали буравить его мрачными взглядами. Треснувшее зеркало над восточной кроватью как бы застыло в отвратительной ухмылке; ощущение скрытой опасности усиливалось с каждым ударом невидимых часов; чувствовалось зловещее присутствие, мерзкая угроза, затаившаяся в углу. Лицо Леди Л. под прядями волос было невозмутимо, ее рука царственно опиралась на трость, в глазах искрилось лукавство.

– Да, я сразу почувствовала, что он настороже, что полностью он мне уже не доверяет. А я и вправду была готова на все – или способна на все, если хотите, – чтобы сохранить его для себя. Я даже не знаю, говорила ли во мне любовь или это была ненависть к моей сопернице, к человечеству, к этой любовнице, которой он служил с таким усердием, с такой безграничной преданностью. Он смотрел на меня так отрешенно, так иронично-холодно, так… как бы это сказать?… с таким знанием дела, вот, что я просто чувствовала себя задетой за живое: если его возлюбленная полагает, что я уже сказала свое последнее слово, что я уступлю его ей, она ошибается. Ради ее прекрасных глаз он способен на все, ничто его не остановит, из-за нее он готов пожертвовать всем, но и я тоже знаю, что такое всепоглощающая страсть, и я ему это докажу. Видите ли, я прошла хорошую школу. А он выглядел так эффектно, так шикарно – да, другого слова я не нахожу – в придворном платье из белого шелка, белого, который так ему шел, лицо его было таким красивым и таким юным, и это после всех ужасных-ужасных испытаний, пережитых за годы тюрьмы, что я на миг остановилась и улыбнулась сходству, прежде чем броситься, рыдая, в его объятия: было такое ощущение, что на меня смотрит мой сын…

Сэр Перси Родинер отступил.

– Все это чудовищно. Чудовищно.

– Вы ничего не смыслите в экстремизме, друг мой, – несколько нетерпеливо проговорила Леди Л. – Страсть – это нечто совершенно неподвластное вашему разуму. Вместо того чтобы брюзжать, постарайтесь выучиться. В нем был такой темперамент, такая сила любви и самопожертвования, такая красота, да, красота, что я ни в коем случае не могла оставить его для другой. Всякая влюбленная женщина меня поймет. И я даже не столько хотела сохранить его для себя, сколько не могла допустить, что он достался моей сопернице.

– Потом, потом. Где Саппер?

– Он мертв.

– Что, что ты сказала?

Она почти физически ощутила, как он весь напрягся, и выражение такой боли и растерянности появилось на его лице, что она вновь обрела надежду: быть может, он наконец признает себя побежденным.

Леди Л. покачала головой при воспоминании о той неисправимой Анетте, о той упрямой простушке, которая до конца грезила о счастье для двоих, о рае а золотой гондоле, о торжествующей любви». Кем она была? Субреткой с розово-голубыми мечтами в голове, любительнице балов с танцами под аккордеон… Впоследствии другая, тоже очень знатная дама, принцесса Алиса Баденская, сказала ей однажды, говоря о драме в Майерлинге: «Любовь, знаете, следует оставить бедным».

– Бедняга Саппер. Без него все очень усложняется… Он был настоящим мужчиной. Ну да ладно.

Но на этом все и кончилось: павший товарищ был не такой уж и великой потерей на фоне человечества. Он нагнулся над кожаной сумкой, зачерпнул горсть драгоценностей, рассмеялся:

– Недурно! У Ллойда будет траур. Мы сможем действовать… Тут хватит, чтобы продержаться по меньшей мере год.

Она закрыла глаза. Она знала, что означает это «мы». «Мы» – значит «никто». Всего-навсего Свобода, Равенство и Братство с пышными усами и в котелках: они придут за ним, наденут наручники и укажут путь на эшафот.